Книга Чужая стезя, страница 124 – Михаил Тут

На третьи сутки я понял: если дерево не отдаст его, я всё равно буду сидеть здесь, потому что уходить просто некуда.

А на четвёртые сутки земля между корней просела и осыпалась. Из-под земли всунулась рука вся перемазанная грязью, кровью и зеленью. Я бросился туда и голыми руками стал раскидывать снег, мокрую землю, прелые листья, древесную труху.

Я схватил уже почти освобожденную руку и потянул. Микула вывалился из земли, задыхаясь, кашляя трухой и мокрыми комьями. Я подхватил его под плечи, оттащил от ямы, перевернул на бок. Он кашлял долго, надрывно и страшно. Его волосы были полностью седыми и тонкими как паутинки. Лицо осунулось, но чёрной жилы под ухом не было, как и следов гнили от морановой проказы. Кожа была бледная, грязная, исцарапанная, но теплая и здоровая на вид.

В руках он сжимал непонятно откуда взявшийся толстый посох из ясеня. На верхушке посоха зеленели листочки. Зимой. На довольно-таки сухой на вид палке.

Я смотрел на парня и не мог вдохнуть. Микула облизнул потрескавшиеся губы.

— Есть хочу.

Я стоял и улыбался как идиот. Он нахмурился.

— И пить.

Из меня вырвался непонятный звук. Не смех и не плач. Что-то сломанное, мокрое и живое. Я понял, что сам хочу есть так, будто не ел месяц. И пить. И спать. И чтобы этот седой мальчишка ещё раз сказал какую-нибудь глупость.

Я бросился к нашим вещам и нашёл мех с водой. Руки тряслись так, что половина пролилась ему на подбородок. Микула вцепился в мех обеими руками и начал жадно пить огромными глотками, почти захлебываясь.

— Медленнее, — сказал я. Он не послушал, захлебнулся, закашлялся, согнулся почти пополам. Я отнял мех. — Сказал же, медленнее. Никто у тебя воду не отнимает.

Он протянул руку обратно.

— Ещё.

— Держи. Но пей медленно, маленькими глоточками.

На этот раз он пил маленькими глотками. Грязь текла по его шее вместе с водой. Седые волосы липли к лицу. Посох лежал рядом, и листья на нём дрожали, хотя ветра не было.

Микула посмотрел на мою правую ладонь.

На разрез.

— Прости.

Я не сразу ответил.

— За что именно?

Он сглотнул.

— За все.

Я дал ему ещё воды, но теперь он пил уже вполне нормально, не жадничая и ме пытаясь ею самоубиться.

Подошел Леонтий и потрогал пальцем посох Микулы. Удивительно, но от прикосновения призрачных пальцев посох слегка покачнулся, будто существовал не только в нашем мире. Для пробы он тронул сулицу. Та тоже закачалась. Леонтий удивленно нахмурился и попытался поднять нож. Ничего не получилось. Не получилось ни с бурдюком, ни даже с засохшим листиком. Призрак горестно вздохнул, он уже надеялся, что чудесным образом обрел способность влиять на весь физический мир.

— Три дня в древе, — сказал он наконец. — А потом вылезаешь из-под земли, как упырь какой-то. У вас, язычников, даже воскресают неправильно.

Микула хрипло ответил:

— Я не воскресал. Я выбирался.

Я сел рядом с ним прямо в грязь. Всмотрелся в глаза. Слова об упыре меня встревожили.

— Что ты теперь такое?

— Не знаю. Думаю, теперь я – это я. А раньше был не совсем я, - он сжал посох и поднял рассматривая листики. — Но я еще не совсем проснулся. Я еще почти сплю. То есть… Род. Во мне... нет… Не так. Не я, это он не проснулся. Но я чувствую его, как часть себя.

— Как что?

Микула долго дышал, хмурился и шевелил губами подбирая слова.