Книга Чужая стезя, страница 121 – Михаил Тут

Микула замер. Слёзы уже давно текли у него по лицу. Нож дрогнул и опустился. Микула согнулся, будто его ударили в живот.

— Не могу. Я не могу! Но я должен… Но я не могу…

Микула выдохнул слово Рода. Корни не отпустили. Он прошептал другое слово. Не то первое, а короткой е сухое, похожее на тихий кашель. Корни ещё несколько мгновений держали меня, будто проверяли: правда ли выбор сделан, или мальчик просто испугался последнего движения.

Потом один корень сполз с груди, другой отпустил запястье, третий ушёл в снег, будто его и небыло. Я упал вперёд, на руки. Правая ладонь взорвалась болью. Кровь из разреза попала на кору и снег. Та самая царапина, которую Перводрево только что закрыло, снова раскрылась. Не широко, примерно а толщину ногтя.

Сок выступил второй раз, смешался с кровью и впитался в кору.

— Не тебя, — вдруг громко и решительно сказал Микула

— Что?

— Меня.

Он поднял сулицу. Я сначала не понял, откуда она у него. Потом вспомнил: всё наше железо лежало рядом, у корня, где мы спали. Сулица была тяжелая, дубовая с тёмным листообразным наконечником.

Микула держал её обеими руками и протягивал мне.

— Нет, — сказал я. – Ты что, совсем сдурел?

— Надо.

— Тогда делай сам. Я на такое не подписывался.

— Я не достану. Не смогу пробить свое тело достаточно глубоко и вонзить лезвие в кору.

— Достанешь, - буркнул я уже подозревая, что этого квеста мне никак не отвертеться.

— Нет. Надо не в сердце. Сбоку, под ключицу. Через меня — прямо в рез на коре. Чтобы кровь пошла в дерево, а не в снег. Сам я либо промахнусь, либо убью себя раньше, чем Перводрево примет.

— Откуда ты все это взял?

Микула положил ладонь на кору и поморщился, будто кора треснула его током.

— Оно показывает не словами.

Я жалобно посмотрел на Леонтия.

— Скажи ему. Он какую-то херню задумал.

Священник долго молчал.

— Я не могу благословить это.

— Вот! - я ткнул пальцем в призрака. – Понял, пацан???

— И не могу запретить ему отдать себя. Жертва себя во имя других угодна Господу.

Мне стало холодно.

— Как у вас все… хитровыкручено, — рявкнул я. — Один Бог, двадцать семь богов — все желают только одного! Жертвы! Да, жертвы разные! Но без них никуда, так?

Леонтий побледнел, насколько мог побледнеть мёртвый.

— Думаешь, я не хочу его остановить?

— Так останови.

— Не могу. Это его выбор. Его судьба и его душа.

Микула умоляюще посмотрел на меня. Слёзы высохли на его щеках, но губы всё ещё дрожали.

— Я не хочу умирать, - сказал он.

— Тогда не умирай. Плюнь на это все. На древо это, на своего деда, на Рода, который требует от детей такого…

— На больную деревню, - продолжил Микула. – На тех воинов, с которыми мы схлестнулись на холме. Ведь они тоже, скорее всего, заразились. И теперь несут морановскую проказу в мир. Сколько людей умрет, если я не сделаю этого?

Я замолчал. В этом одном он был прав. И это одно перевешивало все остальное. Микула протянул мне сулицу.

— Помоги. Не как палач. Как друг, который довёл и не бросил.

Я не взял. Передо мной стоял не волхв, не избранный, не будущий сосуд Рода. Просто мальчишка, который начал с чужой крови и теперь пытался не закончить чужой смертью. Вчера я держал меч у его горла и считал это хорошей идеей. Тогда я решил за него, а сегодня он решал за себя сам.