Книга Цвет любви - рыжий!, страница 17 – Наранга

— Они... очень опасные? — стараясь выглядеть спокойно, спросила она.

— Для тех, кто сам к ним пойдет, кто проявит глупость и самоуверенность — да, — прямо, без прикрас ответила Любава. — Любопытных и наглых гордецов они не терпят. Могут и запутать, и в трясину завести, и навязчивыми видениями замучить. Могут и погубить. И поработить. Но к нам, в сердце деревни, они не суются. Силы не равны. Наша воля и связь с этой землей — сильнее. Так что спи без тревог. Просто запомни правило: не ходи одна за реку. Никогда. А лучше вовсе к ней не подходи за околицей. Только в деревне. И не слушай, если кто позовет оттуда знакомым голосом. Или помощи попросит. Прикинется ребенком-потеряшкой или принцем раненым… Да хоть мама родная, хоть отец, хоть возлюбленный, хоть я сама… Не они это, запомни крепко. Не они, а морок. Ладно? Договорились?

Алиса молча кивнула. Ей вдруг очень, до дрожи в коленках, захотелось остаться навсегда в этом безопасном домике, никуда не ходить одной, особенно — из деревни, а уж точно — с наступлением темноты.

Любава вздохнула, подошла к окну и посмотрела в непроглядную темень снаружи. Что она там могла разглядеть — в полной-то темноте и через листья плюща, прижавшегося на ночь к стеклу? Или она не глазами смотрела, а как-то иначе?

Любава допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце. Ее глаза, обычно яркие и живые, подернулись туманом задумчивости.

Алиса приготовилась слушать. Мама никогда ничего о прабабке не рассказывала.

— Сильная она была женщина, — начала Любава, и ее голос приобрел повествовательные, немного певучие интонации. — Мудрая и стойкая. Пришла сюда из дальних краев. Там у нее случилась страшная беда. Дом их сгорел дотла во время большого пожара. Осталась она совсем одна, без рода, без племени. И пошла куда глаза глядят. Долго шла. Может, недели. А может, месяцы. И дорога привела ее сюда.

Алиса слушала, затаив дыхание. Представляла себе одинокую фигуру на бесконечной пыльной дороге.

— Сколько ей было? — не удержалась она.

Бабушка улыбнулась.

— Да вот прям как тебе сейчас. Хотя погоди… Младше. Тогда ведь раньше взрослели.

Алиса охнула. Вот так остаться совсем одной… Но можно же поискать родных… Или не было никого? Можно пристроиться куда-нибудь — хоть посудомойкой, хоть официанткой, хоть уборщицей, хоть гувернанткой…

Тут у нее возникло справедливое подозрение, и она спросила:

— Это когда же было?

Любава задумалась, взгляд ее стал отсутствующим, будто она пролистывает в памяти древние фолианты.

— Ой, давно, родная. Очень давно. Тогда еще… — она замолчала, подбирая нужные слова, чтобы соотнести свою память с событиями внешнего мира. — У нас тут время по-своему течет.

Алиса кивнула и рискнула зайти прямо.

— Баба Люба… — голос ее дрогнул. — А сколько же тебе лет?

Любава рассмеялась.

— А кто их, голубушка, считает? Годы — они как листья на дереве: одни опадают, другие отрастают. Главное — корень крепкий да чтобы сок внутри ствола бежал. А сколько колец — не суть важно.

Алиса согласно кивнула. Хоть и не поняла, как это так получается.

А Любава продолжила свой рассказ:

— Так вот. Пришла она сюда, моя матушка. Изможденная, голодная, в рванье. Накормили ее, обогрели, дали одежонку. А ночевать никто не пустил. Не принято чужих пускать. Нельзя. А было тогда в деревне четыре свободных дома. Заброшенных. В один такой она и вселилась. Вот в этот самый.