Книга Добыча черного капитана, страница 25 – Вивьен Ламур

Дверь открывается резко, и входит Корвин. Тяжело дышит, взмок: волосы растрёпаны, на лбу блестит пот. Сбрасывает кафтан, стягивает рубашку через голову, не глядя на меня.

Взгляд сам скользит по его спине: мышцы двигаются под кожей, усталые, но сильные. Он не из тех, кто стоит в стороне, пока другие работают. Капитан, но он сам там, на палубе, вместе со всеми.

— Полей, — говорит он, склоняясь над тазом.

Кувшин в руках. Вода льётся тонкой струйкой, стекает по его спине, по плечам. Шрамы. Их много. Одни тонкие, как нити, другие широкие и грубые. Но один притягивает взгляд. На левом предплечье, глубокий, неровный, будто рваный. След от кинжала. Я знаю такие, видела на соревнованиях, когда люди приходили с прошлым, которое не хотели выносить.

Пальцы сами тянутся к нему, почти невесомо, как будто не я ими управляю. Касаются старого рубца, и подушечки пальцев чувствуют неровную, чуть более гладкую, чем остальная кожа, поверхность. Он вздрагивает. Рука отдёргивается, словно обожглась.

— Прости, — выдыхаю тихо.

Он не оборачивается. Стоит, наклонив голову, и я вижу, как напряглись его плечи, как замерло тело, ожидая, что я скажу дальше. Или не скажу.

— Откуда он? — тихо спрашиваю.

Не отвечает сразу. Берёт кусок мыла, трёт плечи, шею, не глядя на меня.

— Брат. Старший. Хотел меня убить, но я оказался быстрее.

Коротко, сухо. Как будто говорит о чём-то незначительном. Но я слышу эту глухую, зажатую боль, которую он носит в себе столько лет, что она стала частью его. Как этот шрам. Как этот взгляд, который он прячет.

— Я был изгнан из дома, — добавляет через паузу, и голос становится тише. — Мой отец сказал, что я ошибка.

Молчу. Не ищу утешительных слов, не говорю «всё будет хорошо». Это не поможет, и он не хочет этого слышать. Просто стою рядом, держу кувшин и жду. Наблюдаю, как вода стекает по его спине, смешиваясь с потом, с усталостью, с тем, что он не говорит. Он трёт лицо ладонями, проводит по волосам, откидывая их назад. Потом выпрямляется, берёт полотенце, вытирается.

Смотрю на его спину, на шрамы, на то, как движутся мышцы под кожей, и внутри поднимается что-то странное. Не жалость. Не страх. Что-то другое, о чем боюсь пока признаться себе.

Он надевает свежую рубашку, подходит к сундуку, открывает его и достаёт штаны: простые, мужские, широкие, из грубой серой ткани. Кидает их мне.

— Надень. На первое время. Хватит нервировать команду голыми ногами.

Ткань оказывается тяжёлой, прохладной, пахнущей деревом и солью. Смотрю на них, потом на себя. Всё ещё в его рубашке, которая доходит почти до колен, и ноги: босые и слишком заметные. Понимаю, что он прав: так ходить перед командой нельзя. Но у меня нет полного багажа одежды. Выловили в открытом море ни с чем.

Надеваю штаны. Они висят, болтаются на бёдрах, собираются складками на талии. Смешно. Неудобно.

— Есть иголка с ниткой? — спрашиваю, поднимая глаза.

Он достаёт иголку, катушку ниток. Кидает мне. Сажусь на край его кровати и начинаю ушивать штаны: отворачиваю края, стягиваю лишнюю ткань, чтобы они сели по фигуре. Пальцы двигаются быстро, привычно. Мама, когда я была маленькой, учила меня штопать, потом, когда стала постарше, учила перешивать, подгонять под себя. Она говорила: «Катюха, в жизни всё пригодится. И не только кулаками махать». Не понимала тогда. Теперь понимаю.