Книга Лёд и Сахар, страница 104 – Анна Эйч

Глава 39. Семья

Антон.

Мы бродим по рождественской ярмарке на Красной площади, и не устаем восторгаться всем, что видим. Словно машина времени перенесла нас в девятнадцатый век – деревянные домики-палатки стилизованы под русские избы, из труб которых вьется дымок, а окна светятся теплым янтарным светом. Повсюду самовары, расписные шкатулки, огромные матрешки, выше человеческого роста.

Воздух пропитан ароматами корицы, глинтвейна и хвои. Мы проходим мимо карусели с расписными лошадками, повсюду играет музыка, раздаются смех и голоса артистов, которые на каждом шагу устраивают какие-то развлечения и предлагают всем поучаствовать. В центре всего этого великолепия возвышается главная елка, увешанная тысячами огней, а чуть поодаль виднеется каток, куда мы с Сандрой и Марком направляемся.

— Ты была когда-нибудь в Москве? – спрашиваю я свою девушку, которая поражена происходящим не меньше меня.

— Нет, как-то не довелось, но всегда хотела. – Сандра наклоняется к прилавку, чтобы вдохнуть аромат горячей выпечки —А ты?

— Был, но это было одиннадцать лет назад, сейчас я вообще не узнаю город, особенно во всем этом антураже.

Я, правда, и не подозревал насколько масштабно украшается столица к праздникам. Хоть провел не одно Рождество в Нью-Йорке, а до этого в Лос-Анджелесе, ни одно убранство не может конкурировать с тем, что мы видим сейчас. И это совсем не связано с уровнем организации или количеством потраченных денег. Нет! Здесь играет исключительно субъективное суждение – я гуляю по старорусской ярмарке, наполненной эстетикой сказок, на которых вырос и славянскими мотивами, напоминающими о моем происхождении.

Я чувствую себя дома.

— Папа, это же Щелкунчик? – в восторге выпаливает Марк, указывая на большую кованую фигуру, уместившуюся между стилизованной палаткой и русской печью из сказки про Емелю.

— Да, знаешь, кто написал музыку к балету «Щелкунчик»?

— Chajkovskij! – уверенно заявляет Марк с ощутимым акцентом.

Сандра удивлённо смотрит на моего сына, а я с гордостью поправляю его шапку.

— Верно, Пётр Ильич Чайковский. Пойдёмте выпьем глинтвейна и съедим чего-нибудь, – предлагаю я и направляю свою компанию к прилавку с аппетитными кренделями.

— Марк, что ты будешь? – спрашивает Сандра, рассматривая меню. – Чай или, может, какао?

— Какао!

— Отличный выбор, – подмигивает Сандра и обращается к женщине на русском: – Zdravstvujte, mozhno nam tri saharnyh krendelya, dva glintvejna i odno kakao.

У Марка расширяются глаза и отвисает челюсть.

— Ты говоришь по-русски?

Мы с Сандрой на мгновение теряемся – я совсем забыл рассказать сыну, что Сандра тоже из России. Она забирает готовый заказ, приседает на корточки, передаёт ему крендель, бумажный стаканчик и говорит:

— Да, это мой родной язык.

— Правда? А почему ты никогда не говорила, что тоже русская? Папа постоянно рассказывает мне что-то интересное о России!

— Раньше я это не афишировала.

— А почему?

— Не хотела, чтобы знал один человек, но теперь в этом нет необходимости, поэтому я здесь.

— Я думал, ты здесь, потому что папа в тебя влюбился.

Теперь у Сандры расширяются глаза, а я не могу сдержать улыбку – мне так нравится наблюдать за их общением, то, как Марк расслабленно ведёт себя с ней, будто они сто лет знакомы.