Книга Ловелас. Том 7, страница 61 – Илья Взоров

Прямой парадный палаш в ножнах, обтянутых чёрной кожей, эфес золочёный, с прусским орлом на чашке. Никакой это был не меч, конечно. Мечи кончились за двести лет до Фридриха, и любой оружейник сказал бы, что это тяжелая шпага или палаш, но поправлять хозяина в его доме — дело последнее.

Я стоял перед ней дольше, чем следовало.

Потому что если это правда, то передо мной висела вещь, за которой в сорок пятом гонялись все сразу. Гитлер держал портрет Фридриха над столом в бункере и разговаривал с ним. Немцы вывезли из Потсдама даже гроб, чтобы не достался советским трофейщикам. А шпагу искали и не нашли.

И вот она — между ковром и портретом, в десяти метрах от столовой с шампанским и сервизом.

— Красивая вещица, — сказал Берия, довольный моим лицом. — Богдан привёз.

— А проверяли?

— Конечно, дорогой. А как иначе. Два искусствоведа написали свое мнение. Одного за это я из тюрьмы выпустил.

Это звучало даже покруче меча Фридриха.

Справа висела катана.

Тёмные ножны, оплётка на рукояти потёртая, шнур выцвел до серого.

— Это уже с востока, — пояснил хозяин. — Трофей сорок пятого года. Парадная катана генерала Ёсидзиро Умэдзу. Он подписывал с нами капитуляцию от Японии. Тоже древняя сабля, 14-го века. Делал известный оружейник Мурамаса, потом переходила из поколения в поколение в семье Умэдзу.

Я подошёл ближе, вытащил клинок из ножен.

Меч был настоящим, древним.

— А это моё, — сказал Берия совсем другим голосом.

Шашка висела отдельно, выше остальных мечей, и рядом с ней ничего не было.

Серебро, чернь, узкий изогнутый клинок, ножны потёрты в том месте, где касаются седла.

— Это мегрельская работа, отец носил. К ней еще идет кинжал-кама, он у меня в кабинете хранится. Тут вот, посмотри, — он тронул пальцем ножны, — видишь, вытерто? Это не от красоты. Это её носили.

Самая высокая из всех волейболисток, чернявая, с толстой косой, перекинутой на высокую грудь, подошла ближе, сказала.

— У деда такая была. Только без серебра.

— А дед откуда?

— С Терека.

Берия посмотрел на неё поверх пенсне и засмеялся от удовольствия.

— Казачка! То-то я думаю, чего ты мяч так бьёшь, наотмашь. Звать как? Что-то я не помню тебя.

— Людмила. Я новенькая в команде.

Казачка стрельнула глазками в Берию, похоже ранила его в самое сердце.

— Со мной сегодня будешь. Понравилась. Объяснили тебе подружки, что да как тут у нас все устроено?

— Да. Рассказывали про дачу вашу… Друзей…

Люда перебирала на груди косу — Только я стесняюсь!

— Э… Давай еще шампанского выпьем!

Берия позвонил в колокольчик, что стоял на столике, мигом появились официанты с новой порцией шипучки.

— Эй, подожди! — Лаврений Павлович вспомнил про меня, повернулся — Я тебе право выбора первому дал. Как гостю! Выбирай! Эй, девушки, красавицы, встаньте ка в ряд, покажите себя американцу. Это мой большой друг, его сегодня надо порадовать!

Все пять девушек, переглядываясь и хихикая, встали в ряд. Я пошёл слева направо, не торопясь.

Крайней стояла черноглазая Тамара. Та, стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и тяжёлой грудью, которую белая блузка держала из последних сил. На запястье у неё был свежий синяк от приёма мяча — фиолетовый, с желтизной по краю. Смотрела она спокойно, без кокетства. Сказали принимать мяч, буду принимать. Лечь в койку с американцем? И это можно.