Книга Ловелас. Том 7, страница 46 – Илья Взоров

— Что вам там в «Национале» дают? Икру? Икра — это не еда, икра — это закуска для дипломатов. Идем.

Стол был накрыт на застекленной веранде, и это был не обед, а демонстрация. Пхали трёх цветов, лобио в глиняной миске, сациви, зелень охапками, редис, молодой лук, сулугуни, горячий лаваш под полотенцем, ткемали, аджика в отдельной пиале. Красивая молодая официантка в белом фартуке принесла хинкали — большим блюдом, от которого шёл пар.

— Садитесь, садитесь. — Он сам придвинул мне стул. — Вино у меня своё. Не то, что подают на приёмах. Оджалеши. Мингрельское. Я буду к тебе на ты говорить, хорошо? Ты молодой, я уже старый…

— 54 это не старый.

Берия сам разлил, понюхал бокал. Я тоже приобщился.

Вино было тёмное, почти чёрное и сладкое.

— Вкусное!

— Хорошее, — согласился он с удовольствием. — Хинкали умеешь есть?

Я умел. И вовремя спохватился, потому что правильный ответ был «нет».

— Покажите.

Он показал. Взять за хвостик, надкусить сбоку, выпить бульон, а тесто от хвоста не есть и оставить на тарелке — по хвостикам считают, кто сколько съел. Я взял, надкусил и, разумеется, обжёгся, потому что обжигаются все и всегда, и Берия захохотал так, что подавальщица в дверях улыбнулась.

— Ничего! Это правильно. Кто не обжёгся, тот не ел.

Дальше он говорил. Много, охотно, с полным ртом, подливая мне вино каждый раз, как в бокале появлялось дно.

Из его речи я понял следующее. По нашему вопросу кое-что прояснилось, после обеда подъедут люди, послушаем одну пленочку. Но только после — аппетит портить нельзя, надо наслаждаться едой. И вином. Никакой политики, секретов… Это плохо влияет на желудочный сок.

Потом Берия начал расспрашивал про Америку. Про телевизоры — сколько стоит аппарат, сколько зарабатывает рабочий на автомобильном заводе, сколько месяцев он на этот аппарат копит. Как часто смотрит. Какие телеканалы… Потом почему-то перескочил на ипотеку. На сколько дают банки, какой процент…

Я отвечал честно, потому что врать тут было бессмысленно и потому что мне самому стало любопытно, зачем ему это.

— Двадцать лет, — повторил он и посмотрел в окно, на сосны. — Двадцать лет человек платит за свой дом. И, значит, двадцать лет он не хочет бунтовать против властей. Выплатить бы закладную…

— Примерно так.

— Ты теперь владеешь газетами, — сказал Берия, подливая мне вина. — Такой молодой и уже вах, магнат. Сколькими?

— Восемнадцать ежедневных. Плюс агентство, плюс журналы, еще радиосеть и телевидение.

— Тираж газет какой? Общий?

Я назвал. Он покивал, будто сверял с чем-то у себя в голове. Отставив прочь пустую тарелку и допив вино, произнес:

— Значит так, мистер Миллер. Я тебе сейчас дам новость. Ты её проверишь и напечатаешь побыстрее.

— Какая тема?

— Корея.

Я отложил вилку.

— Война кончается, — сказал он. — Мы будем подписывать перемирие.

— Кто «мы»?

— Мы это китайцы и северные корейцы — повторил он с нажимом. — При жизни товарища Сталина этот вопрос обсуждению не подлежал. Он считал, что пусть американцы там увязнут, нам это было выгодно. Считал он так шесть лет. За это время ваши потеряли, по нашим сведениям, тридцать с лишним тысяч убитыми, а корейцев и китайцев легло столько, что я тебе цифру даже не назову, потому что её никто не знает. В сто раз больше. Теперь у нас другая позиция. Переговоры в Пханмунджоме возобновятся. Первым делом обменяем больных и раненых пленных.