Книга Ловелас. Том 7, страница 43 – Илья Взоров

— После этого они как с цепи сорвались — достала блокнот, пролистнула, зачитала нам свои заметки.

….Шолохов как с цепи сорвался. Спрашивайте нас не про то, лучше ли мы вас кормим народ. Спрашивайте про то, куда мы идём. Ваш мир умеет делать автомобиль быстрее прошлогоднего и радиоприёмник меньше прошлогоднего, и это всё, что он умеет обещать человеку на следующие сто лет. Быстрее и меньше. Все ради потребления. А зачем и куда — вы не отвечаете, потому что у вас нет такого вопроса в принципе. Мы отвечаем плохо, коряво, дорогой ценой, но мы этот вопрос по крайней мере задали вслух и всей страной. И к этим вопросам и ответам прислушивается весь мир! У нас нет чертежа будущего, нет расписания наступления социализма. Маркс и Энгешльс оставили нам направление, а не инструкцию, и в этом не слабость, а честность.

— Красиво, — признал Солсбери. Он единственный за столом выглядел человеком и ел яичницу. — И совершенно неотразимо, пока не начинаешь считать.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.

Солсбери отложил вилку.

— Чертежа действительно не было. Программа взятия власти была написана большевиками подробно, а программы хозяйства не было никакой. Модернизацию пришлось делать без капитала — значит, за капитал платили людьми. Деньги на станки взяли в деревне, снизив крестьянину потребление. Пока из деревни в город идёт бесконечная дешёвая река рабочих рук, всё выглядит великолепно: котлован, фундамент, комбинат, передовица в газете. Заводы, которые делают заводы. Но я двадцать лет наблюдаю за одной штукой и никак не могу перестать. Здесь умеют построить сталелитейный. И не умеют построить обувную фабрику. Причём это не мой вывод, это признано письменно, в прошлом году, в брошюре, подписанной самой высокой в этой стране фамилией недавно почившего лидера. Не читали? «Экономические проблемы социализма в СССР». Почитайте, очень занимательно. Там прямо сказано, что с товарами для человека дело обстоит скверно, а дальше идут цифры чугуна, чтобы читатель отвлёкся. И там же всерьёз предлагается вовсе убрать деньги из оборота между городом и деревней и менять товар на товар.

— То есть как — убрать деньги? — не поверил Кронкайт.

— Так. Напрямую. Хлеб на ситец.

Мэлони засмеялся и тут же схватился за голову.

— Кейнс ведь их предупреждал, — добавил Солсбери. — Ещё в двадцать пятом, когда сюда приезжал. Он тогда написал, что вера у них есть, а арифметики нет.

Кронкайт покивал:

— Я им сказал примерно то же самое, только попроще. Нельзя сидеть на нескольких стульях сразу. Без капитала и внутреннего спроса, либо тяжелая индустрия либо потребительская экономика, все эти ботинки. Но не все сразу. Жопа порвется. А поэт-фронтовик — тот, который потом со мной обнимался, — ответил мне: вы не понимаете! Тяжелую индустрию надо было строить первой, потому что иначе к сорок первому нам нечем было бы стрелять. И он прав, чёрт возьми. Он у меня спросил, чем бы мы предпочли, чтобы они встретили немца — тракторным заводом или чулочной фабрикой. И что я ему на это скажу?

— Что с окончания войны уже 8 лет прошло, — сказал я. — Могли бы заняться чулочными фабриками.

За столом на меня посмотрели. Тэлбот — с отчётливым неудовольствием.

Я и не собирался лезть. Само вылезло.

— Сталелитейный строится один раз, — объяснил мне Солсбери. — Его можно построить приказом, одним рывком, мобилизовав комсомольцев. А потребительская экономика — это не завод. Это десятки тысяч мелких производств, которые никто не может распланировать из кремлевского кабинета, потому что они рождаются и дохнут каждый месяц. Обувь, пуговицы, замки, пряжа, краска, шпильки, помада. Чтобы это завелось, нужны две вещи, которых тут нет в принципе. Нужно, чтобы кто-то внизу имел право затеять дело сам. И нужен свободный человек, которого можно нанять, потом уволить. А человека взять неоткуда, потому что весь свободный человек уже вычерпан из деревни и залит в бетон пятилеток.