Книга Ловелас. Том 7, страница 106 – Илья Взоров

Я посмотрел на него ещё раз.

Что-то знакомое, но не могу понять, что.

Мужчина поймал мой взгляд и тут же отвернулся к окну, ссутулившись.

— Хороший поезд, — сказал я по-английски.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня, поправил очки указательным пальцем — быстрым, дёрганым движением, которое повторил тут же ещё раз.

— Да, — ответил он по-английски. — Да-да. Очень хороший поезд. Вэри.

Пауза.

— Вы иностранец, — сказал он. — Англичанин?

— Американец. Кристофер Миллер. Издатель.

Я подошел ближе, мужчина подал мне руку. Она узкая, холодная.

— Шостакович, — сказал он. — Дмитрий Дмитриевич.

И сразу, не давая мне ответить, добавил:

— Композитор.

Ого! Какая встреча…

— Я говорю по-русски.

— Отлично! Потому, что мой английский весьма плох.

Дальше он говорил быстро, отрывисто, повторяясь, и всё время смотрел не на меня, а в окно или на свою папиросу.

Спросил, откуда я. Я сказал: Калифорния. Он сказал: Калифорния, да, да, я был в Америке, в сорок девятом, в Нью-Йорке, был, — и замолчал так резко, что стало ясно: про сорок девятый год говорить не надо.

Я и не стал.

— Едете в Ленинград?

— Домой еду. То есть не домой. Я живу в Москве. — Он затянулся. — Но в Ленинград еду домой. Это сложно объяснить. Я там родился, к родственникам еду.

Мы помолчали. За окном пошли последние пригородные огни и началась темнота с редкими фонарями переездов.

— А вы, простите, по какому делу?

— По журналистскому. Смотрю страну. Сегодня был в «Правде», а вечером в Большом.

— В Большом? — Он оживился. — Что давали?

— «Ромео и Джульетту».

Он опустил папиросу, сильно изменился в лице.

— Что-то не так?

— Нет, нет, гениальный балет, потрясающая партитура. Просто…

Шостакович замялся.

— Вы знаете, кто написал музыку?

— Прокофьев. Он же недавно, кажется, умер?

Композитор кивнул, тяжело вздохнул:

— Все слушают его гениальную музыку. Аплодируют. А человека, который её написал, месяц назад похоронили без цветов. Невозможно было достать.

Он молчал долго.

Потом сказал совсем другим голосом — тише и без всякой отрывистости:

— Девять венков.

— Что?

— На похоронах Сергея Сергеевича было девять венков. Девять. Я считал. — Он смотрел в чёрное окно. — И тридцать человек. Из Союза композиторов не пришёл почти никто, потому что все были заняты. Понимаете? Заняты.

Похороны Сталина?

— Понимаю.

— И некролог. — Он поправил очки. — Некролог вышел на шестнадцатой странице. То есть он вышел, конечно, вышел, никто не запрещал. Просто на шестнадцатой!

Он затушил папиросу о пепельницу под окном и тут же достал следующую.

— В Америке про это знают?

— Про смерть знают. Про девять венков — вряд ли.

— И не надо, — быстро сказал он. — Не надо, не пишите. Это я вам просто так. По-человечески.

— Не буду.

Он закурил и заговорил снова, уже опять быстро, будто заметая предыдущие полминуты. Переключился.

— А вы футбол любите?

Я моргнул.

— Умеренно.

— А я очень. Очень! — Он оживился так, что стало неловко. — Я, между прочим, дипломированный судья. Курсы окончил, удостоверение имею. Правда, ни разу не судил, но удостоверение имею.

— И за кого болеете?

— «Зенит», — сказал он с вызовом. — Ленинградский «Зенит».

— А как они?

Шостакович махнул рукой.

— Плохо. Ужасно. Даже позорно. Сезон только начинается, а я уже расстроен. — Он вздохнул. — Но я болею. Знаете, есть вещи, в которых можно кричать что думаешь, и ничего тебе за это не будет. Их немного.