Книга Ловелас. Том 7, страница 10 – Илья Взоров

Ну надо же. Болен приставил ко мне не конвойного, а фаната. Счастливый щенок, ей-богу. Виляет хвостом и вот-вот лизнёт в лицо.

— Приятно встретить ценителя, — сказал я, оглядываясь. — А это у вас что? Своя лаборатория?

— Да это так, — он смущённо махнул рукой, но по глазам было видно, что «так» — это его главная любовь. — Хобби. Ну и по службе иногда. Снимаю город, москвичей.

— А москвичек?

Мартин зарделся.

Я подошёл к верёвке. Скользнул взглядом по отпечаткам — и остановился.

Оцепление солдат в длинных шинелях. Венки. Толпа, валящая куда-то плотной рекой. Колонный зал. И — крупно — лица в очереди, замёрзшие, серые, тянущиеся вереницей в одну точку.

Да это же единственная в мире цветная съёмка похорон Сталина!

А сейчас эти кадры сохли на бельевой верёвке в прокуренном кабинете, и человек, который их снял, ещё не знал, что снял историю.

— Это похороны Сталина, — сказал я тихо.

— Так и есть, — кивнул Манхофф, подойдя и встав рядом. Голос у него сделался другим — тише, серьёзнее. — Девятого марта. Я снимал с балкона, он у нас выходит прямо на маршрут. Всё утро на морозе простоял. — Он показал на один отпечаток. — Вот, видите солдат? Они прыгают. Замёрзли, оцепление не снимали больше пяти часов, они прыгают на месте, руками себя молотят, чтоб не околеть. Этого нет ни в одной их официальной хронике. У них там всё торжественно, скорбно, вылизано. А тут — живые люди.

Он это сказал — и сам не понял, какую вещь сказал. А я понял.

— Мартин, — я повернулся к нему. — Эти снимки — сколько их у вас?

— Плёнки? Шесть катушек. И киноплёнка есть, шестнадцать миллиметров, минут на десять. — Он заморгал. — А что?

Мысль щёлкнула в голове мгновенно, как всегда, когда пахло денежным делом.

Сенсация. Мировая, чистая, стопроцентная сенсация — цветные похороны Сталина, снятые тайком американцем с балкона посольства. Такое рвут из рук. Первые полосы, перепечатки, синдикация по всему миру.

Тут можно отлично отработать! Своим газетами из Херста эксклюзив первым, день-два они пихают в каждый номер, снимают сливки, рекордные тиражи. А уже потом, отработав приоритет, тот же материал уходит по подписке остальным изданиям — американским и мировым!

— Мартин, — сказал я, всё ещё глядя на верёвку. — А продать вы мне их можете? И фото и кинопленки.

— Продать? — Он растерялся. — Да я… да берите так! Ради бога! Мне-то они куда — в стол? Я их даже проявить толком негде, в ванной вожусь. Забирайте, если для дела, я только рад буду!

— Так не пойдёт. — Я достал из внутреннего кармана чековую книжку, отвинтил колпачок «Паркера». — За такое платят и много. Всегда. Работа есть работа.

— Мистер Миллер, ну что вы, право…

— Кит, — поправил я, уже вписывая сумму. — Для тебя Мартин, теперь просто Кит.

Я вырвал листок, протянул ему. Пятьсот долларов. Он взял, посмотрел на цифру, потом на меня, потом снова на цифру — и стал красный, как его фотографический фонарь.

— Это… это же жалованье за два месяца! — еле выговорил он.

— Это меньше, чем они стоят, — сказал я. — Могу я воспользоваться посольской диппочтой? Мне надо будет отправить эти пленки в Нью-Йорк.

Еще и на телевидение пустим. На HTV! Это тоже будет сенсация, рейтинги взлетят ракетой, утрем нос CBS и ABC.

— Да, я все устрою. Ты хочешь пустить снимки в Ловелас?