Книга Тьма. Том 8, страница 115 – Лео Сухов

Да, я мог бы добыть сведения куда менее жестоко. Однако после этого ответа, честно говоря, меня сорвало.

Вопрос справедливости наказания — один из самых скользких, на самом деле. Бывает, обиженный мстит куда более жестоко и изощрённо, чем сам был обижен. А самыми «справедливыми» оказываются соломоновы решения. Какими бы жестокими они ни казались.

Самым справедливым наказанием для этих юнцов было бы привезти сюда их семьи. И со словами: «Я пришёл за ответами не от них, а от вас. Но им просто не надо было быть вашими родственниками» — пытать их на глазах неудачливых подрывников. И делать это, невзирая на возраст и пол.

Вот только… Смог бы я после этого нормально спать? Или посмотреть в зеркало и сказать, что считаю себя нормальным человеком? Вероятно, нет.

И что остаётся? Остаётся только боль и страх, которые срывают шоры с глаз, разбивают розовые очки — и вышибают двери сознания, надёжно подпертые изнутри верой в собственную правоту.

Когда боль разрывает на части, когда челюсть сводит от крика, когда ты ощущаешь смерть совсем рядом. Смерть, перед которой равны все мы. И чьё холодное дыхание порождает страх, переходящий в тотальный ужас.

И тогда ты вдруг понимаешь: всё тлен. Убеждения, идеалы, власть, золото, недопечённые блинчики… Всё пустое. И в этот момент рядом с тобой стоит совесть, если ты, конечно, смог пронести её с собой до последнего вздоха. И не молчит, а ободряюще нашёптывает тебе: «Ты всё сделал правильно, парень».

А рядом с совестью — понимание, что жизнь прожита не зря. Если, конечно, ты и вправду прожил её не зря. И это понимание говорит тебе, что смерть — лишь очередной этап твоей жизни.

А ещё с тобой рядом могут быть твои родные и близкие. Если, конечно, они у тебя ещё остались. При рождении-то они у всех есть, а вот со временем… Когда как. Но если они есть, ты сможешь взглянуть на них и понять: после тебя в этом мире останется не пустота, а что-то или кто-то… Хотя бы добрая память о тебе.

Чем из этого могут похвастаться молодые идеалисты? Само собой, ничем. И чтобы отсрочить смерть, они будут говорить. Много и подробно.

Я тщательно вытер руки, отложил полотенце и взглянул на своих «уставших» собеседников. Пятерых молодых людей и двух девушек. Когда я пришёл, они встречали меня гордыми позами, холодно-презрительными лицами и горящими взорами. А теперь сидели сжавшиеся, в крови и соплях, заливаясь слезами и вздрагивая от каждого звука.

— Если вы мне соврали, я вернусь. И закончу то, что начал, — попрощался я, прежде чем выйти.

Естественно, они принялись слезливо заверять меня, что сказали чистую правду. Однако дослушивать я не стал: неприятно было. И молча вышел из выделенной для допроса комнаты.

Первое, что увидел — это полные ужаса глаза Тихона Игоревича и его помощника. Двух вроде бы суровых мужиков, которые, видимо, стояли под дверью во время допроса. И судя по тому, как Давид и Слава перекрывали доступ в комнату, эти двое местных очень хотели мне помешать.

Вот честно, хотелось «фейспалм» из мира Андрея сделать. Как воспитывать молодёжь, уберегая хотя бы от кардинальных ошибок — так нет. А как другие начинают их великовозрастных чадушек в чувство приводить, совмещая это с полезным делом — добычей информации — так сразу сопротивляются.