Книга Тьма. Том 1 и 2, страница 168 – Лео Сухов

Ему бесполезно давить на больные мозоли, жалость или обострённое чувство справедливости. У системы нет мозолей, жалости и обострённого чувства справедливости. У системы есть цель. Есть способы её достижения и есть винтики, которые «хоть… назови, а ничего не изменится».

Короче, мне тоненько намекнули, что всё личное осталось за дверью моей палаты.

— Вполне возможно, — улыбнулся мой гость.

— В любом случае, я рад с вами познакомиться, Иван Иванович! — заметил я.

— Возможно, вы скоро измените своё мнение… — снова улыбнулся мой гость.

Он вообще много и часто улыбался. Если кто-то всё-таки не искал фото улыбающейся акулы, или не стал уточнять, в каком случае эту улыбку можно лицезреть, мне несложно объяснить. Они улыбаются, когда выдвигают челюсть, чтобы её раскрыть. Широко-широко…

И это будет последнее, что увидит человек, сохраняя прежнюю комплектацию… Или просто последнее, что он увидит.

Но я не стал поддаваться на провокацию, а просто выдал в ответ то, что подсказывала память Андрея:

— Сомневаюсь… Не в вашем случае, Иван Иванович.

Нечасто девятнадцатилетние сообщают такое. В смысле, они ничего такого, в принципе, сообщить не могут. Потому что в девятнадцать лет у них отросло всё, что полагается взрослому человеку, кроме, собственно, «соображалки». Она вырастет сильно позже. Лет через двадцать-тридцать. Если повезёт. А я просто понимал, благодаря Андрею, что должен ответить человек, который знает: бояться ему нечего.

Мой собеседник в ответ лишь изобразил лёгкое недоумение. Ровно столько, чтобы знающий человек понял, что его услышали, а молодой девятнадцатилетний Федя догадался бы, что сморозил глупость. Но я спокойно смотрел на Иванова взглядом самого честного царского подданного.

Переходи к делу, дядь! И сообщи Малой, что с меня пора снимать наручники!

Будто услышав меня, Иван Иванович раскрыл папку и всё с той же улыбкой доброго дядюшки проговорил:

— Ещё в тот момент, когда вы родились, Фёдор Андреевич, мы знали про вас больше, чем вы сами могли знать…

В этом утверждении я сомневался: о том, что в голове у мелкого Фёдора Андреевича, который ещё пачкает памперсы, сидит седой Андрей Петрович с пивным брюшком, знать не мог никто. Впрочем, я тоже об этом не знал в те славные беззаботные дни… Так что, возможно, мой собеседник был формально прав.

— Когда в вашем личном деле появилась первая строчка, вас включили в структуру нашего общества, выявили ваши родственные связи, проставили нужные галочки… — Иванов растянул улыбку. — А вы могли только агукать и реветь, когда хотели есть. Дальше больше! Все ваши поступки, неудачи и достижения аккуратно собирались и подшивались всё в то же личное дело. И не только ваши, но и любого другого верноподданного царства Русского. Более того, скажу честно: всё, что было до последнего времени, вполне укладывалось в рамки первых записей. Пока… Пока вы не получили чёрное сердце! Да, может быть, само ваше Боевое Рождение было довольно-таки обычным… Но вот дальше начались странности. И эти странности сразу были отмечены… Где надо, отмечены.

— И в этот момент Иван Иванович сел на поезд, ну или на самолёт, чтобы лично посмотреть на странного меня? — понимающе уточнил я.

— Не сразу… Но, в общем и целом, вы правы. Если упрощать, именно так оно и было… — Иванов с добрейшей улыбкой покивал. — В отчёте полицейской службы ваше имя впервые проскочило в связи с убийством тёмной куколки из пистолета Цыцеронова, калибр 7.5, серийный номер 1009, зарегистрирован как служебное оружие Малой Марии Михайловны. Но самым удивительным было то, что у вас было разрешение на ношение оружия, полученное в предыдущий день!.. Интересное совпадение, не правда ли?