Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 10 – Артём Град

— Пропил уже и память? — Стефан смачно сплюнул себе под ноги. — Твой отец был моим другом, я обещал поддерживать тебя, но ты исчерпал наше доверие. Ты пустил под нож и репутацию Ольховой Пади, и своего отца, и свою жизнь. Что с тобой стало, парень?!

Мне нечего было ответить. Это была не моя жизнь, но саднило так, будто этих людей приговорил я лично. Я просто слушал.. — Наша деревня была меккой кожевенного ремесла. Воины и путники приходили к твоем отцу со всей «Долины ветров». Ночевали в таверне Томаса, выпивали в «Кривом Клыке», чинили телеги у меня. Теперь ничего этого нет. Ты уничтожил всё, Теодор. С тех пор, как твоя броня перестала держать удар ивовой ветки, а сапоги — утреннюю росу, люди забыли дорогу сюда. — тон его уже не был таким резким и назидательным, он был холодным и разочарованным, мужчина не верил ни в меня, ни в будущее своей деревни.

Я перевел взгляд на сапоги Марты. Грязные, тяжелые, из грубой кожи вола. Контур слабо зажегся, как будто без моего участия, словно Марта была для него родным человеком, на состояние одежды которого следует реагировать по-умолчанию:

Объект: Сапоги женские (владелец Марта).

Анализ: Реком… ог№ ()(«)*(!*_)_%:+Ххх И погас… впрочем, по виду сапогов все было ясно и без чит-кодов:

Стефан заметил направление моего взгляда. — Сапоги разглядываешь? Ноги моей жены страдают каждый день. Работать как раньше, она уже не может… Подлатай, как сумеешь, много не прошу. Кроме того, ты должен мне денег. Сделаешь, или «климат не тот»? — Его взгляд выражал одновременно и надежду и издевку.

— Я не буду их чинить, Стефан, — ответил я, и по толпе пронесся разочарованный вздох. — Я сделаю их заново.

Марта всплеснула руками, чуть не уронив ведра. Люди вокруг начали переглядываться. Смешки стали тише. В моем голосе было нечто, чего они никогда не слышали от Теодора — абсолютная профессиональная власть.

— Через два дня, — я обвел взглядом толпу. — Послезавтра в полдень. Приходите к моей мастерской. Я сделаю Марте сапоги, в которых она впервые за годы почувствует легкость. Если я не справлюсь — я признаю себя никчемным лжецом, подожгу дом и уйду из Ольховой Пади навсегда. Ибо мастер, который не отвечает за свою работу жизнью, не достоин зваться мастером. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Несколько женщин, включая жену плотника, громко ахнули. Обещание сжечь дом было равносильно обещанию совершить публичное самоубийство. Плотник медленно вынул трубку изо рта, его лицо окаменело.

— Твое слово сказано, парень. Мы придем. Посмотрим, как ты будешь гореть — от стыда или от огня.

— Послезавтра в полдень, — повторил я, не отводя взгляда.

— Да зачем же это делается, Тео! Зачем такое говорить, господи! — Раздался вопль Марты, поддержанный гулким одобрением все тех же женщин.

Я развернулся и пошел обратно. Предобморочное состояние накатывало тяжелыми волнами. Каждый шаг вверх по холму был битвой с гравитацией. Я видел краем глаза удивленные лица — какую-то девушку с россыпью веснушек на румяных щеках, белобородого старика в облезлом жилете. Для них я был изгоем, а теперь стал сумасшедшим.

Когда за мной захлопнулась дверь мастерской, силы закончились мгновенно. Я сполз по дереву на пол. Два дня. Сорок восемь часов на то, чтобы сотворить чудо из мусора, но даже мусор надо было где-то достать. Мастерская встретила меня равнодушной пылью и запахом старой кожи. Я чувствовал, как стены сжимаются вокруг меня, превращаясь в камеру пыток. Я попытался вызвать Контур на старом молотке, надеясь получить хоть какую-то подсказку. Тот вспыхивал и тут же гас, как если бы вы пытались завести машину с пустым баком. Маны не хватало для того, чтобы посмотреть количество маны! Тело Тео требовало расплаты за безумные часы саморазрушения. Сознание Артура угасало, захлебываясь в биологическом хаосе чужого тела. Я наткнулся на старый сундук в углу. Попытался его открыть, но пальцы просто соскользнули с облезлой кожи. Сил не было даже, чтобы откинуть крышку. Я просто повалился рядом, прислонившись головой к холодному дереву. Мой пульс отдавался в ушах тяжелыми ударами похоронного барабана. Наконец я дополз до кухонного угла, подтянулся и затащил себя за стол. Пальцы нащупали на полке кусок подсохшего черного хлеба — жесткий, как старая подметка. Рядом стоял глиняный кувшин с кислым, пахнущим дрожжами квасом. Я вцепился в хлеб зубами, не чувствуя вкуса, просто перетирая сухие крошки в кашицу. Это был не прием пищи, это была заправка вышедшего из строя механизма. Квас обжег горло кислотой, но принес иллюзию тепла, которая быстро сменилась тяжестью в желудке. Самый вкусный квас… самый желанный хлеб…