Книга Воин Сидона, страница 98 – Джин Родман Вулф

* * *

Я не сплю! Подержал руку над пламенем, пока боль не стала нестерпимой. Она до сих пор не прошла. Во сне никто подобной боли не испытает.

Бог говорил со мной. Он явился, и лицо его было уже не вытянутой мордой дикой собаки, а лицом человека, красным, как пустынный песок. Он выше меня и сильнее. «Ты позабыл обо мне, – сказал он голосом, подобным ветру среди сухих камней. – Мы с тобой старые товарищи. Я уж думал, ты никогда не уснешь».

Я поклонился и отвечал, что мне нельзя спать, что я на страже храма.

— Все пройдет. Исчезнут люди, и не останется камня на камне. Ты разве не знаешь, что спишь?

— Я сплю днем, а ночью – никогда, великий Сет, ибо по ночам стерегу твою обитель.

— Подойди, – велел бог, и я, смирив трепет, приблизился. Тогда он взял меня за плечи и развернул. – Взгляни и скажи, что видишь.

— Себя. Моя дубина лежит рядом, кисть выпала из руки, а свиток расстелен на коленях.

— Ты спишь?

— И правда, сплю, – признал я. – Пощади!

— Не просто пощажу. Позабочусь о том, чтобы исполнилось твое самое заветное желание. Поможешь мне в этом?

— С радостью.

— У тебя есть маленький кинжал. Он был спрятан в сумке со свитком, когда женщина вернула ее тебе. Кинжал и сейчас никуда не делся.

— Он твой, если нужен.

— Не нужен. А хочу я вот чего. Пробудившись, ты должен вырезать на дубинке два слова на языке, на каком я сейчас говорю.

— Все исполню, о великий Сет. Исполню все, о чем ни попросишь. Что за слова?

— Это не ради меня, но ради тебя. Вырежи «затерянный храм».

Я пробудился, держа в руке кинжал. Он короткий, но очень острый, с ушком вроде игольного в рукоятке. Дубина твердая, но я глубоко вырезал в ней произнесенные богом слова.

«Затерянный храм».

Какое странное пробуждение!

Сегодня в храм пришел размалеванный царь в сопровождении двадцати размалеванных воинов и потребовал видеть меня. Жрец отправил за мной Митсерэу, и едва я пришел, как царь сказал: покупаю. Митсерэу он брать не хотел, но я предупредил, что не стану его слушаться. Объяснялись мы с ним знаками. Потом он отослал куда-то мальчишку.

Тот привел евнухов и коричневую женщину в богатом платье. Размалеванный царь обратился к ней на непонятном языке.

Взглянув на меня, женщина велела встать туда, где освещение лучше. Наконец кивнула и заговорила с царем, словно на что-то его подбивая.

Царь покачал головой и отвернулся.

Тогда женщина обратилась ко мне:

— Ты знаешь меня, а я знаю тебя. Я царица Биттусилма. Признай, что мы знакомы!

Я преклонил колено.

— Нет, я этого не знаю, великая царица, ибо не помню ничего, как запоминают прочие люди. Виноват.

Я произнес это не на том языке, на котором общаюсь со жрецами и Митсерэу. Как и не на языке этих записей.

Царь купил и меня, и Митсерэу, хотя прямо ничего сказано не было. Он лишь принес храму в дар слоновую кость и золото, а жрецы отдали нас ему. Митсерэу пришлось снять платье, а мне тунику. Нам так велела царица. Нагота – знак рабства у народа царя. (Сама она, по ее словам, из другого племени.) Корабли, на которых гребли воины, несли нас и еще десятка два рабов на юг. Наконец мы остановились и устроили привал.

Окрестные земли с каждым взмахом весла выглядят все интереснее. Здесь больше крытых тростником бедняцких лачуг, зато они крупнее и чище. Сама земля богаче и притом же более дикая; ее леса куда выше, а травянистые луга часто утыканы деревьями. Это вечная земля, созданная для охоты, да только на ней полно широких топей, кишащих крокодилами. Митсерэу говорит, что такого злого гнуса нам еще нигде не встречалось. Для защиты от него мы мажемся салом, хотя жир – для евнухов и женщин. Воины и сам царь покрывают себя глиной белого и киноварного цветов.