Книга Воин Сидона, страница 14 – Джин Родман Вулф

Я ВИДЕЛ, КАК БОГ везет в лодке солнце. Столь величественное и чудесное событие надо записать. Бог сам правил лодкой, а с ним плыли бабуин и красавица с цветком в волосах. У бога была голова сокола. Когда же солнце озарило горизонт, все остальные вместе с лодкой пропали. Видимо, бог-сокол улетел, а может, его просто стало не видно в сиянии светила. Хотелось расспросить об увиденном спавшую рядом со мной женщину, но, кажется, рассказывать о таком не ст о́ит никому. Некоторые вещи слишком прекрасны, чтобы о них говорить.

Наш корабль стоит. Помню, как мы вдвоем с другим человеком ухватились за якорь и осторожно, так, чтобы не запутаться в тросе, опустили его за борт. Моя женщина устроила спальное место на корме, слишком близко к каюте капитана. «Ляг со мной», – позвала она, сделав жест, противиться которому я не нашел сил. Мы возлегли на сложенном парусе, уютно прикрывшись холстиной, ибо ветер с заходом солнца похолодел. Жена шептала мне слова любви, и мы с ней много целовались. Я ласкал ее, она – меня, а ведь мы даже не знали, спят ли остальные. В конце концов послышался храп команды. Когда мы утомились и готовы были уже заснуть, звезды в небе осветились ярче любых каменьев. Они казались такими близкими, руку протяни – коснешься, и образовывали силуэты людей и невиданных тварей.

Проснулся я рано. Все ныло после ночевки на сложенном парусе. Я потянулся, почесался и поискал, чего бы попить, но так ничего не нашел. Вскоре, думалось мне, я вернусь в объятия спящей женщины. Восток озарился и явил нос лодки, везущей солнце. Затем я увидел мужчину с головой сокола, держащего в руках прави́ло, и прочих богов, и понял, что об этом надо записать, как и обо всем другом.

* * *

Мы с Митсерэу нежимся в тенечке. Никто не работает, кроме кормчего: ему нужно следить, чтобы ветер наполнял паруса. Матросы болтают и борются на спор, делают ставки. В поту на груди хоть кисть смачивай, но тогда на коже останутся чернильные разводы.

Решил записать, как мне обрили голову. Митсерэу заметила, что я часто чешусь, и выловила из моих волос парочку вшей. Говорит, я подцепил их в гостинице (кстати, не помню ее). Затем остригла меня как можно короче, а Нехтнефрет, умастив маслом то, что осталось, поработала бритвой. Обе девушки при этом много шутили и весело хохотали; правда, мой шрам их напугал. Они взяли меня за руку и дали его потрогать.

Нехтнефрет говорит, что они с Митсерэу бреют друг дружке головы; я, мол, сам это видел, просто не помню. Все не совсем так, но та доля правды, которая в ее словах есть, печалит: девушки носят парики.

Между поцелуями Митсерэу шьет мне головной убор как у всех мужчин ее народа. (Я знаю это, потому что недавно видел одного из них на берегу.) В уборе ничего мудреного: колпак, который сильно расширяется кверху.

* * *

Мой платок готов. Он защищает бритую голову, шею и уши от солнца. Муслак смеется и говорит, что теперь-то никто не примет меня за иноземца. Нехтнефрет твердит, будто оба мы для местных плоховато говорим на кеметском, и учит верному произношению. Мы пытаемся подражать; Митсерэу знай себе посмеивается. Азибаал и прочие матросы говорят, что из нас двоих только Муслак достаточно темный; я для них слишком красный. Обе женщины предпочитают смуглый цвет кожи и к моему изображают презрение.