Книга Эскортница поневоле, страница 44 – Элен Ош

Пальцы замерли на последней пуговице, и я поняла, что смотрю на него, как на произведение искусства, которое не должно вызывать во мне ничего, кроме отвращения, но вместо этого вызывало совсем другие чувства. Я облизнула губы. Нервный жест, который выдавал меня с головой, и я знала, что он это видит, чувствует, смакует.

Ничто не укрылось от его глаз. Аргунов следил за мной, за каждым движением, за каждым вздохом, и я видела это по его прищуренным глазам, по тому, как он чуть наклонил голову, явно наслаждаясь моей секундной растерянностью. Этот его насмешливый интерес злил меня до белого каления, но одновременно заставлял кровь быстрее бежать по венам.

— Я не знала, что вы скрываете под пиджаком такое… — начала я и осеклась, понимая, что сейчас брякну что-то совсем неуместное, что-то, что разрушит последние остатки моего самообладания, и я заставила себя сосредоточиться на ране, на том, что действительно важно. — Ладно. Показывай руку.

Он послушно сдвинул рубашку с правого плеча. Я увидела импровизированную повязку, наложенную наспех. Бинт, пропитанный кровью, который уже начал подсыхать, но края ещё оставались влажными, и я поняла, что кто-то перевязал его прямо в машине, воспользовавшись аптечкой, на скорую руку, лишь бы остановить кровь. По касательной? Ну-ну.

Выпрямилась, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на него за эту небрежность, за то, что он не обратился к врачу, за то, что рискует своим здоровьем, будто оно ничего не значит, и, развернувшись, быстрым шагом вышла из кабинета, почти бегом, чувствуя, как сердце готов выскочить из груди.

— Мария! — крикнула я в пустоту коридора, и та появилась мгновенно, будто стояла за дверью и ждала, будто знала, что я позову, и в этом была какая-то странная, почти пугающая предопределённость, от которой по спине пробегали мурашки.

— Мирослава Сергеевна?

— Аптечка. Срочно. И бинты. И что-то для обработки раны. Йод, перекись, я не знаю. Всё, что есть.

Мария кивнула без лишних вопросов и исчезла так же быстро, как появилась, а через минуту вернулась с большой белой коробкой, на которой красным крестом был нарисован символ спасения. Я взяла её из рук экономки, чувствуя, как пальцы сжимают пластик, как внутри всё дрожит от напряжения.

— Я могу помочь, — предложила она тихо, и в её голосе чувствовалась забота, но я покачала головой, сама не зная, почему отказываюсь от помощи, почему хочу сделать это сама, почему мне важно быть рядом с ним в этот момент.

— Нет. Я справлюсь.

Вернулась в кабинет и прикрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем я ожидала. Мы остались вдвоём, в этой тишине, в этом полумраке, который сгущался за окном, и я чувствовала, как напряжение между нами становится почти осязаемым, как воздух вибрирует от невысказанных слов и невысказанных чувств.

Аргунов сидел в кресле, откинувшись на спинку, с полу-расстёгнутой рубашкой, открывающей его широкую грудь, и не сводил с меня тёмных, глубоких, бездонных глаз, в которых не было ни боли, ни дискомфорта, только ожидание и странная, почти детская покорность. Он позволял мне делать то, что я хочу, и это было страшнее любых приказов.

Я подошла ближе, поставила аптечку на стол, открыла, чувствуя, как пальцы всё ещё слегка дрожат. Внутри было всё необходимое: перекись водорода, йод, вата, стерильные салфетки, бинты, лейкопластырь, какие-то таблетки, названий которых я не знала. Я достала перекись и салфетки, повернулась к нему и сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала: