Книга Эскортница поневоле, страница 42 – Элен Ош

— И да, — добавила я, уже не в силах остановиться, чувствуя, как слова рвутся наружу, как прорывшаяся плотина, которую я так долго держала, но теперь она рухнула и ничего нельзя исправить. — Боялась, что снова увижу Баранова. Что он каким-то чудом выкрутится и я окажусь под ударом его лжи и лицемерия. Что вы вернёте меня ему, как ненужную вещь, потому что я перестала быть полезной. Что всё это было просто игрой, и я снова останусь одна: без денег, без дома, без права голоса. Снова буду той Мирославой, которая молчала пять лет, потому что устала спорить.

Я замолчала, чувствуя, как в горле пересохло, как каждое слово оставляло после себя горький привкус. Ненавидела себя за эту откровенность, за то, что показала ему свою слабость, свою уязвимость, свои самые тёмные страхи. Я не планировала говорить этого, не хотела, чтобы он знал, что я боюсь не только его, но и возвращения в ту пустоту, которую называла жизнью, но слова вырвались, и теперь он знал всё.

— О нет, Мирослава, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, почти с хрипотцой. В нём чувствовалась та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил о делах, о деньгах, о власти, но сейчас эта сталь была направлена не на меня, а на кого-то другого, на того, кто остался там, в прошлом, и от этого внутри становилось одновременно и страшно, и почему-то спокойно. — Не всё так просто.

Он скинул пиджак резким, почти раздражённым движением, но я заметила, как он чуть скривился, когда правая рука прошла через рукав, как старательно пытался не показать вида. Но эта микроскопическая гримаса боли, этот едва заметный спазм мышц не укрылись от моего взгляда, потому что я уже научилась читать его, пусть и против своей воли. Он быстро спрятал боль за привычной маской невозмутимости, но я уже видела, уже чувствовала неладное, и внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Что именно, Даниил Романович? — спросила я, ещё не понимая, что происходит, но уже насторожившись, чувствуя, как в груди разрастается холодная тревога.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула та самая твёрдость, которая не предвещала ничего хорошего для того, на кого она была направлена. Я вдруг поняла, что речь пойдёт о моём муже, о человеке, который продал меня, даже не подняв головы.

— Твоё возвращение к прежней жизни, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, и в этом ритме чувствовалась неумолимость приговора, — и конкретно к бывшему мужу. Да, именно бывшему, потому что ваш развод — дело времени, и, поверь, весьма быстротечное. Ты — залог, Мирослава. И даже если у Баранова вдруг появится сумма, чтобы расплатиться с долгом, залоговая сумма не возвращается. Таков закон. Мои правила.

Я моргнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, как сердце пропускает удар, а потом начинает неистово биться, отдаваясь звоном в ушах. Слова, которые он произнёс, никак не хотели складываться в осмысленную картину, потому что я не могла поверить, что он имеет в виду именно то, что сказал.

— Ч-что? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается на шёпот, как пальцы холодеют, а внутри всё сжимается от ледяного, липкого страха, который я не могла контролировать.

— Что слышала, — бросил он и направился в сторону кабинета, но я заметила, как он держит правую руку: неловко, почти бережно, словно каждое движение причиняет боль. Пиджак висел на левом плече, а правая рука была прижата к телу, и в этом жесте было что-то неправильное, что-то, что заставило меня двинуться за ним, почти бегом, не отдавая себе отчёта в том, что я делаю.