Книга Рассказы, страница 182 – Поппи З. Брайт

«Девочка Гусыня», полагаю, вполне милый небольшой рассказ. Я написала его примерно в 1999 году для Embrace the Mutations Дж. К. Поттера — антологии прозы, основанной на его искажённых и тревожных фотографиях, — и он наполнен образами с прекрасного снимка, который послужил мне источником вдохновения. Однако, оглядываясь назад, я не слишком люблю этот рассказ, потому что вижу, как пыталась вернуться к тому, о чём, по мнению читателей, мне полагалось писать, вместо того чтобы писать о вещах, действительно меня вдохновлявших.

(Поскольку Поттер несколько раз меня фотографировал, некоторые спрашивали, почему я не выбрала для рассказа собственный снимок. И всё, что я могу ответить, слегка озадаченно, — я не из такого сорта нарциссов.)

Итак, вот они: пять би-сайдов, по большей части не дотягивающих до уровня рассказов, вошедших в полноценные сборники, хотя в конечном счёте всё это лишь вопрос вкуса. Надеюсь, вы найдёте здесь что-нибудь, что доставит вам удовольствие. Но если вы просто хотите упрятать книжку в коллекцию и наслаждаться самим фактом обладания ею — это тоже нормально. Как я уже сказала, сама через это прошла.

— ПЗБ, Новый Орлеан, Луизиана, июль 2003 года

Перевод: Sansa

Понедельник, 20 мая

Каттакалуза, Луизиана

В знойной духоте болота — в свежей порции весенней жижи, которая только начинала парить, напитавшись жаром долгих луизианских дней, — в корнях дубов и кипарисов, в каждой пепельной пряди их бород из испанского мха, в самоцветно-красных глазах аллигаторов и миллионе переливчатых крыльев мошкары, чьи рои висели над заводями стоячей воды, словно мерцающие духи, — во всём этом яд ждал своего рождения.

Болото было буйным, плодородным и вечно влажным; оно широко раскинулось и принимало всякого в мягкое лоно своей тёмной, пахнущей ночью грязи. Болото было яйцеклеткой, а фабрика с её гигантскими соплами и исполинскими шлангами, фабрика с толстенной чёрной трубой, торчавшей во влажное небо, хранила семя и при необходимости могла производить его миллиардами.

Но требовалось лишь одно.

Пусс Робишо покинул холодный каменный уют больницы «Чэрити» под вечер и поспешил по Тулейн-авеню в сторону Французского квартала. На Каронделет-стрит он свернул налево, пересёк кричаще-пёструю Канал-стрит, затем нырнул на Бурбон-стрит и вскоре оказался в самом сердце Квартала.

В это время года в Новом Орлеане стояла мягкая, почти тропическая погода; дни были долгими, тёплыми и душными, дождь и солнце быстро сменяли друг друга. На Пуссе была лёгкая куртка из какой-то синтетической ткани, переливавшейся радужными цветами. Вещь дорогая, но сидела на нём нелепо: тонкие запястья торчали из рукавов, словно куриные косточки. Редкие длинноватые светлые волосы трепал ветер с реки, несмотря на повязанный поверх них узорчатый платок. Идя, Пусс проводил костлявой, унизанной кольцами рукой сначала по затейливым шипам кованой ограды, затем по источенной временем поверхности старого кирпича.

Когда Пусс добрался до Джексон-сквер, послеполуденный свет был необычайно чистым, почти зеленоватым. У западного угла площади, возле собора, он встретился с высоким, затянутым в кожу, убийственно красивым юношей. Пусс едва его знал — тот принадлежал к более новому поколению, не к прежней компании Пусса, — но юноша явно понимал, с кем имеет дело: без тени удивления спрятал в ладони две хрустящие стодолларовые купюры и передал Пуссу запечатанный плотный жёлто-коричневый конверт без единой пометки.