Книга Волчьей тропой, страница 30 – Александр Тамоников

Завалкаев поднял руку — все рухнули в грязь, как подкошенные. Три минуты. Дышали с хрипом, едва справляясь со спазмами. Никто не говорил. Только частое натужное дыхание. Бакин скинул с плеч лямки вещевого мешка с радиостанцией, на секунду прикрыл глаза. Отто Клицш лежал на спине, разинув рот, ловил ртом капли дождя — все равно мокрый, ему казалось, что холодная вода помогает. На Майю не хотелось смотреть: она сидела на корточках, сотрясаясь мелкой дрожью. Миша Ордынцев взял ее под локти и, насильно приподняв, отвел на пару шагов в сторону под раскидистые еловые лапы. Полянская хотела было отказаться, но потом благодарно кивнула.

Бакин лежал, уткнувшись лицом в мох, и не двигался. Завалкаев подошел к нему, перевернул на спину:

— Жив, лейтенант? Вставай! Помни, самое драгоценное, за что ты лично отвечаешь, — это рация. Если понадобится, ты за нее умереть должен.

Митя застонал, перекатился на бок и, как журавль, на подгибающихся ногах, с трудом встал. Командир глянул на бойцов.

— Встали. Бегом марш!

Люди начали подниматься. Никто не стонал. Не потому, что не хотелось — знали: стон — это слабость, а слабость заразительна. Ордынцев помог Майе. Клицш подтолкнул Бакина. И снова побежали, теперь уже медленнее. Ноги вязли в мокром мху, сапоги зачерпнули воды, каждый шаг отзывался громким хлюпаньем.

Лес стал реже, начался березняк. Это плохо — деревья не укрывают от взгляда с воздуха. Но дождь по-прежнему лил как из ведра, немцы в такую погоду «раму» не поднимут. Даже если они нашли пеленгатор и трупы, даже если они ищут диверсантов по окрестным лесам.

Полянская начала отставать. Сначала на шаг, потом на три, потом на пять. Немец обернулся и, посмотрев на женщину, покачал головой — она шла, пошатываясь, глаза полузакрыты. Он подождал, схватил ее за рукав, дернул вперед. Майя упрямо мотнула головой, но шаг прибавила. Через какое-то время она снова замешкалась. Уже не бежала — шла быстрым шагом. Тогда Отто взял ее за ремень и потащил, как буксир. Она сначала огрызнулась: «Пусти!» — потом замолчала и стала перебирать ногами, доверившись его силе.

Завалкаев оглянулся на группу. Да, сил уже ни у кого нет. Но нужно сделать что-то и сверх оставшихся сил. Он приказал перейти на быстрый шаг. И тут Бакин споткнулся во второй раз. Упал хорошо — лицом в лужу, рассек о корягу бровь. Кровь смешалась с дождевой водой, потекла по щеке розовым ручейком. Он лежал неподвижно, казалось, что не встанет никогда. Командир сел перед ним на корточки, заглянул в глаза:

— Митя, ты меня слышишь?

Бакин не ответил. Подошедший Ордынцев предложил снять с лейтенанта рацию и нести ее по очереди, но Завалкаев только покачал головой.

— Митя, мы тебя не бросим. Но ты встань сам. Слышишь? Сам. Потому что, если мы тебя понесем, то не сможем уйти. Все тут ляжем.

Бакин закрыл глаза. Потом открыл. Потом встал, покачиваясь как пьяный.

— Виноват, товарищ полковник… я сейчас, я уже иду… я смогу, товарищ полковник!

Они шли еще целый час, хотя никто и представить не мог, что сможет это сделать. Наконец Завалкаев приказал остановиться возле упавшего дуба. Это было крупное дерево, с корнями, вывернутыми из земли. Полковник дал на отдых пять минут — риск, но люди на пределе. Он понимал: если сейчас не дать им глотнуть воздуха, они начнут отключаться на ходу.