Книга Волчьей тропой, страница 31 – Александр Тамоников

Они сели на мокрый ствол, никто не закурил — сигареты превратились в кашу. Бакин снял рацию, поставил рядом и вдруг заплакал. Тихо, без звука — слезы мешались с дождем. Никто бы не заметил, если бы не всхлип, который уловил только командир. Он подошел к лейтенанту и сел рядом так, чтобы никто не видел лица молодого человека. Молча сжал руку и не сказал ни слова. Просто сжал.

— Я слабее всех, я вас подвожу… — прошептал Митя. — Простите…

— Не пори чепухи, — тихо, но строго сказал командир. — Это только ты так считаешь, только ты так думаешь. Да сейчас каждый мается от такой мысли, что именно он слабее всех и подводит группу. Но только никто об этом не говорит. Для каждого это страшнее смерти. Война, Митя! Она от каждого требует полных сил, без пощады. Ты выдержишь и будешь этим гордиться. Возьми себя в руки и иди.

Завалкаев достал из вещмешка плоскую металлическую фляжку. В ней на всякий случай он держал спирт, разбавленный теплой водой. Сделав глоток, передал фляжку дальше. Каждый сделал по глотку. Ордынцев — последним, вытер рот и вернул пустую флягу.

— Командир, — сказал он хрипло. — Ноги не мои. Я еще километра два, может, три. Потом… не знаю.

Завалкаев посмотрел на него тяжело, по-волчьи — вот уж от кого он не ожидал таких слов!

— Дойдешь, Миша. Если я сказал, что дойдешь — значит дойдешь.

— Слушаюсь, — усмехнулся старший лейтенант одними губами. — Не поверите — сразу легче стало.

И снова — подъем. Бакин уже не ждал помощи, встал первым. Завалкаев это отметил и улыбнулся. Полянскую поднял Отто, вежливо отряхнул колени и рассмеялся. Оперативники увидели этот жест и тоже заулыбались. Завалкаев сказал уже очень просто, как будто предлагал прогуляться по лесу:

— Бегом.

Теперь бежали почти наощупь. Глаза слипались от усталости, дождь заливал лицо. Двигались как будто на автопилоте. Мысли кончились. Осталось только тело — тупое, покорное, бьющееся в ритме «шаг-шаг-шаг». Майя все время придерживала руками ремень, на котором висели пистолет в кобуре, фляжка и нож. Ремень бил ее, натирал под одеждой тело. Лугович задержался рядом. Он помог ей расстегнуть ремень и повесить его на шею. Так было легче. Бакин перестал чувствовать плечи. Рация врезалась в ключицы, натерла до крови. Но он не сбавлял шаг — просто не мог, ноги уже не слушались. Он бежал как заведенный.

И вдруг лес кончился. Резко, как обрезали. Впереди, за промоинами и перелесками, в серой пелене, чернела вода — Буг. Широкий, холодный, безжалостный. Завалкаев поднял руку — стоп. Все упали на землю, на границе леса и поймы. Командир оглянулся на своих людей. Пять мокрых серых лиц. Пять пар глаз, в которых даже уже не усталость, а что-то другое. Там, где кончаются силы, начинается воля.

— Спасибо, ребята, — сказал он тихо. — Спасибо, что выдержали, что дошли. Я верил в каждого из вас и не ошибся. К переходу будем готовиться. Нужна лодка, а здесь наверняка море патрулей. Так, Ксаверий?

— Мост охраняется, подходы к реке тоже. Стратегический объект, — сипло отозвался белорус. — К воде подойти будет непросто.

В кабинете верховного главнокомандующего стоял тот особый, почти осязаемый полумрак, который возникает, когда солнце за окном опускается за крыши домов. И тогда тяжелые портьеры и пахнущая деревом глухая стена создают в кабинете тени чего-то незримо присутствующего — то ли страха, то ли максимальной сосредоточенности и напряжения. Люди, входящие сюда, мобилизуются до такой степени, что не могут думать ни о чем, кроме дела, по которому их вызвал «хозяин». Пахло пылью на старых коврах, сухим табаком «Герцеговина Флор» и той трудноуловимой, леденящей пустотой, которая всегда предшествует разговору о самом важном.