Книга Ледяные волки, страница 95 – Александр Тамоников

— С прибытием, майор, — сказал Орлов негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчетливо. — У вас там, наверху, ад кромешный. Мы уж думали, не дождемся. Третий час вас ждем на перископной глубине, лед шоркает по корпусу — не дай бог кто услышит. Но дождались.

Петров взял кружку, обжег пальцы, но не почувствовал боли — онемели окончательно. Сделал глоток. Чай был сладким, обжигающим, с привкусом дыма, металла и еще чего-то неуловимого. Это был лучший чай в его жизни.

— Связь с базой есть? — спросил он, отставляя кружку, чтобы не расплескать от дрожи в руках ее содержимое.

— Через час будем в зоне уверенного приема, — ответил Орлов, присаживаясь рядом на корточки, чтобы не мешать проходящим матросам. — Передадите все что нужно. А пока — отдыхайте. Ваших уже разместили, раненого в лазарет унесли, женщину-снайпера — в кают-компанию, мужиков — в торпедный отсек. Все живы, все целы. Вы только допейте чай, майор. И поспите. Здесь тепло.

Петров кивнул и снова закрыл глаза.

Лодка уходила на глубину, унося их от ледяного ада, от затонувших снегоходов, от базы «Нордлихт», превратившейся в воронку во льду, от бесконечной белой пустоты, которая едва не забрала их всех. Впереди был Мурманск, доклад, госпиталь для Соколова и новые цели, обозначенные в картах Штильнера, — «Нордлихт-2», «Нордлихт-3», новые точки на карте, новые задания.

Но это будет завтра. А сейчас была только темнота отсека, ровный, убаюкивающий гул дизелей, тишина, которую не нарушал вой ветра, и тепло, медленно возвращающееся в закоченевшее тело. Петров сделал еще глоток, поставил кружку на пол у ног, откинул голову на холодную стальную переборку и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на потерю сознания.

Рядом, в соседнем отсеке, Ковалева сидела на узкой койке, глядя в одну точку, и никак не могла согреться, хотя под бекешу ей сунули две грелки и закутали в одеяло. Иванов уже храпел на рундуке, разметав руки, не реагируя на толчки и шум. Волков, прежде чем лечь, проверил свою рану, поморщился, перевязал сам, как умел, и только потом разрешил себе упасть на койку и закрыть глаза.

А в лазарете, в белом свете хирургической лампы, двое корабельных фельдшеров и пришедший в себя от усталости судовой врач боролись за жизнь Соколова. Резали бинты, ставили капельницы, вводили препараты, слушали сердце. И кажется, побеждали.

Щ-402 шла на юг, оставляя за кормой полынью, уже затягивающуюся молодым льдом, и белые торосы, в которых навечно осталась база «Нордлихт».

Мурманск, объект «Причал». 24 августа 1943 года. 19:00

Стальной корпус «Щуки» с глухим стуком притерся к деревянным сваям пирса. Звук был настолько чужим после рева метели и оглушительной тишины подледных глубин, что Петров непроизвольно вздрогнул. Капли косого мурманского дождя стекали по холодному алюминию кейса. Не стучали, а расплющивались в жирные пятна, смешиваясь с копотью, соляным налетом и следами его собственных пальцев. Он стоял на мокрой, покачивающейся палубе, прижимая кейс к груди левой рукой. Правая, с тугой марлевой повязкой на запястье, висела плетью. Боль была тупой, фоновой, как шум в ушах после близкого взрыва.

Запах горелой резины от обмоток, пота, пригари, йодоформа и металлической сырости отсека не выветрился за двое суток в стальной утробе лодки. Он въелся в шерсть бекеши, в кожу. Петров видел, как его дыхание, еще привыкшее к арктическому морозу, вырывалось густым паром в сыром августовском воздухе. Над водой висела изморось — значит, около нуля плюс-минус пять градусов.