Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 83 – Лилия Романова

Но за моей спиной стояла девочка, которой слишком долго говорили молчать.

— Ильма, — сказала я. — Если можешь петь — пой.

— Они услышат.

— Пусть.

— Я не знаю песню до конца.

— Тогда придумай конец сама.

Она посмотрела на ров.

Тени уже пересекали насыпь.

Ильма открыла рот.

Первый звук был слабым. Почти детским писком, потерянным между звоном колец и криками за створкой. Тени не остановились. Одна скользнула к нам, вытягиваясь в женскую фигуру с распущенными волосами. Я почувствовала, как зов снова пытается нащупать мою память, достать лицо матери, дом Сорнов, всё, что можно повернуть против меня.

И тогда Ильма запела сильнее.

Это была не песня в привычном смысле. Без слов, без ровной мелодии, без красивого начала. Голос шёл волной, дрожал, срывался, возвращался. Но в нём было то, чего не было у теней: живое дыхание. Страх. Боль. Упрямство. Обрывок колыбельной, которую она, возможно, помнила не ушами, а костями. И что-то ещё — дикая кровь, которую Совет называл опасностью, потому что не мог подчинить.

Костяные пластины на всей южной линии зазвенели в ответ.

Не от удара.

От её голоса.

Тени остановились.

Одна попыталась двинуться вперёд, но звук ударил по ней, как свет по воде. Фигура распалась на лоскуты, собралась снова, отступила к рву. Ильма пела, уже не закрывая глаз. По лицу текли слёзы, но она не прерывалась. Её половинка подвески светилась в кулаке тусклым медным теплом.

За створкой замолчали даже взрослые.

Астор стоял по ту сторону решётки и смотрел на девочку так, будто впервые видел не серую метку, не ранний зов, не опасность, а силу, которую его закон годами держал в страхе.

Руми вырвался у Керена и прижался к решётке.

— Ильма, пой! — закричал он. — Мы здесь!

Нэйт подхватил связку колец и ударил ею о камень в ритм её голосу. Один раз. Второй. Третий. Дети в бараке услышали и начали стучать своими кольцами. Неровно, путаясь, кто-то плача, кто-то выкрикивая имена. Женщины подхватили счёт. Воины на стене, ещё не понимая до конца, что происходит, начали бить пластинами по щитам.

Звук разошёлся по заставе.

Ильма пела.

Тени отступали к сухому рву, не исчезая, но теряя форму. Их голоса путались, больше не могли украсть ни мать, ни игрушку, ни обещание. Песня Ильмы не уничтожала их. Она делала главное: не позволяла им лгать.

Я стояла рядом с девочкой и вдруг поняла, почему Совет боялся “дикой крови”. Не потому, что она разрушала границу. Потому что она могла защищать иначе. Не через приказ, метку и страх, а через связь, имя и живой голос.

Последняя тень сорвалась к нам рывком.

Астор ударил копьём сквозь решётку, но не достал. Нэйт закричал. Я шагнула навстречу, поднимая нож, хотя знала, что не успею.

Ильма взяла меня за руку.

Её пальцы были горячими.

Она вдохнула так глубоко, словно забрала в грудь весь двор, всех детей, все имена из красной книги, все голоса женщин, которые молчали годами.

И запела слово.

Одно.

— Мама.

Но теперь это было не просьбой.

Не плачем.

Не зовом в темноту.

Это было именем всех, кто ждал, искал, терял, возвращался, не сдавал своих детей и наконец заговорил. Слово ударило по рву, по кольям, по теням, по самой ночи. Тёмная фигура рассыпалась у наших ног серым пеплом, который тут же подхватил ветер.

Южная линия вспыхнула слабым лунным светом.