Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 5 – Инесса Голд

— Как зовут жену?

— Дуня.

— Будете рассказывать Дуне, как спорили с врачом. Сейчас дышите спокойно.

Пристав остался возле двери. Герман стоял за его плечом и не входил, пока я не сказала:

— Раз вы намерены наблюдать, вымойте руки и держите лампу. Или отойдите.

— У меня есть люди для лампы.

— Ваши люди сейчас носят раненых.

Он снял сюртук, закатал рукава и подошел к умывальнику. Движения были уверенными, без демонстрации. Намылил кисти до предплечий, подождал, пока Ульяна польет воду из кувшина, и взял лампу. Пристав остался снаружи, явно решив, что хирургический стол охраняет лучше цепи.

Эфир подействовал неровно. Степан несколько раз закашлялся, дернул плечом, затем обмяк. Я ослабила жгут на несколько секунд, чтобы увидеть источник. Из глубины раны ударила алая струя.

— Зажим.

Данила подал не тот.

— Другой. С длинными губками. Вот этот.

Пальцы нового тела слушались хуже моих. Приходилось учитывать чуть меньшую длину кисти, непривычный угол запястья. Я не могла позволить себе злиться на это. Взяла сосуд, наложила лигатуру. Кровь перестала наполнять рану.

— Пульс? - спросила я.

— Частый, - сказала Ульяна. - Слабее стал.

— Данила, меньше эфира. Герман Алексеевич, лампу ниже, но не над простыней.

Он подчинился без спора. Свет лег в рану. Повреждение оказалось тяжелым, но чистым: осколок металла перерезал артерию и раздвинул мышцы, не раздробив кость. Мы промыли, убрали видимую окалину, перевязали сосуд. Крови вернуть было нечем. Оставались тепло, покой, вода маленькими порциями после пробуждения и надежда, которую нельзя обещать как результат.

Когда наложили последний шов, Герман спросил:

— Он выживет?

— Операцию пережил. Дальше зависит от потери крови, чистоты раны и того, чем его будут перевязывать.

— Это означает да или нет?

— Это означает, что я не знаю.

Он принял ответ, хотя не понравился. Степана перенесли в палату. Ульяна пошла готовить следующего, а я на несколько секунд прижалась ладонями к краю стола. В чужом теле дрожали мышцы спины. Перед глазами поплыли серые точки.

Герман поставил лампу.

— Вы сейчас упадете.

— Не сейчас.

— Это приказ организму?

— Просьба. Он пока не понял, что может отказать.

Он молча подал стакан воды. Я выпила половину и вернула. Благодарность за воду не означала примирения, но отказываться из принципа было бы глупо.

Во дворе стало еще теснее. Ульяна успела найти красную тесьму, желтую ленту от коробки и кусок черной шерсти. Я велела привязывать красную к тем, кому помощь требовалась немедленно, желтую к тем, кто мог ждать, черную к умершим и тем, чьи повреждения не оставляли шанса при наших средствах.

Слово «черная» вызвало крик.

— Вы его живого списали! - женщина в платке вцепилась в рукав Данилы. - Он же дышит!

На земле лежал мужчина с разрушенной нижней частью живота. Дышал он коротко, глаза оставались открытыми. Пульса на запястье не было. Каждая попытка перенести его усиливала кровотечение.

— Как его зовут? - спросила я.

— Федот. Муж мой.

Я опустилась рядом. Федот повернул голову на голос жены.

— У нас нет возможности остановить это кровотечение, - сказала я. - Если понесем его в операционную, он умрет там, а двое других не дождутся помощи.

— Так пусть ждут!

Кто-то из рабочих поддержал ее. По двору пошел гул. Люди видели цветные ленты и быстро поняли их смысл. Красная стала знаком ценности, черная казалась приговором по бедности или знакомству.