Книга Признание в убийстве, страница 121 – Лия Миддлтон

— Итак…

Судья Уотсон смотрит вниз на своего секретаря и кивает. Тот поправляет мантию, потянув ее вперед точно так же, как делал это тысячу раз в день; ткань соскользнула, показав его костюм под ней. Он встает, у Эмилии скручивает живот, она искоса бросает взгляд на Изабеллу. Та ловит его и вздыхает. Время пришло.

— Изабелла Сантос и Эмилия Хайнес, пожалуйста, встаньте.

Они обе поднимаются, их лица перед самым стеклом. Тихий гул шепота прокатывается над публикой слева над ними, затем тишина. Но Эмилия не в силах поднять глаза и посмотреть на опечаленные лица своих родителей. Или на смятение и растерянность Кирана. Если она увидит их, то расплачется. Она не может вынести даже одной мысли о том, что посторонние люди в зале, зрители, отстоявшие в очереди на эти места с самого утра, станут свидетелями ее разбитого состояния. Она не сделает им такого подарка. И уж тем более Изабелла. Она тоже ненавидит все это. С самого первого дня они договорились не поднимать глаза на места для публики.

— Председатель жюри присяжных, не могли бы вы встать, – говорит секретарь чистым звонким голосом, разносящимся под высоким потолком зала заседания.

Мужчина за дальним местом слева в переднем ряду поднимается на ноги, его движения неторопливые и уверенные. Он складывает ладони перед собой, но, похоже, ему трудно сохранять неподвижность. Все накопленное напряжение находит выход в том, что он выкручивает и заламывает пальцы.

— По обвинению Изабеллы Сантос в препятствовании правосудию достигли ли вы единогласного вердикта?

Мужчина опускает голову в твердом коротком кивке.

— Да.

— И каково ваше решение?

Эмилия поворачивается, чтобы взглянуть на подругу, – да, именно ими они стали, когда взаимные обвинения сошли на нет. Друзьями. Двумя единственными людьми на свете, способными в полной мере понять друг друга. Но Изабелла закрыла глаза, беззвучно произнося слова в пол. Она молится. Эмилия задерживает дыхание.

— Виновна, – оглашает председатель жюри.

Изабелла вскидывает голову, ее рот остается открытым. А Эмилия… Эмилия не может вдохнуть. Она не может переварить то, что только что произошло. Она не способна понять, как эти присяжные могли решить, что Изабелла по собственной воле встала на пути полицейского расследования. Она считала, что у нее нет выбора, – разве это не очевидно? Зал заседания кружится, и головная боль – ее ежедневный спутник с недавних пор – сжимает голову от висков до самого лба.

— По обвинению против Эмилии Хайнес в препятствовании правосудию достигли ли вы единогласного решения?

Он снова кивает абсолютно таким же движением головы.

— Да, мы приняли решение.

Может быть, для нее еще есть какой-нибудь шанс. Изабелла молчала все время. А Эмилия пришла сама и выложила всю правду.

— И каков ваш вердикт?

Эмилия закрывает глаза, задерживает дыхание, как будто приготовившись быть брошенной в ледяное море. Зал суда замирает, зависнув во времени…

— Виновна.

Она ахает, вердикт ошеломляет ее, бросает в озноб, лишает дыхания – так резко, словно она столкнулась с волной и не могла вынырнуть на поверхность. Все, что осталось за стеклом, плывет. До нее доносятся перешептывания, слова секретаря, председатель снова занимает свое место. Ее руки опускаются, и она хватается за деревянный поручень, обрамляющий скамью подсудимых. Ее лоб падает на стекло, голова кружится, боль закручивает болты своей зловещей хватки. Она пытается вдохнуть, силится снова найти точку опоры в пространстве вокруг, в ответе судьи, в адвокате, в Изабелле. Безнадежно. Она буквально остолбенела, и все, что она может сейчас, – это смотреть вниз, на свои пальцы с побледневшими костяшками.