Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 83 – Элизабет Арнотт

Ей не дает покоя мысль о плохих генах. Вдруг Бенджамин – сын убийцы – родился уже с гнильцой, и все усилия тщетны, так как поведение и черты характера передаются по наследству?

Захлопнув книгу, добавив ее к выбранным ранее, Беверли попыталась загнать поглубже страшную мысль. Чтобы другие посетители не прочли заглавие, она поспешно увенчала стопку исследованием о новых сатанистах и пошла оформлять книги.

Ей и не снилось, что она – жена и мать – когда-либо станет штудировать труды по оккультизму. Но слова «LOVE» и «HATE», вытатуированные на пальцах Эмили, – они же говорят сами за себя, верно? Взять дело Ричарда Спека; о нем слышали все ровесницы Беверли, всем им этот монстр будет вечно являться в кошмарах. Массовое убийство, совершенное Спеком месяц назад^[66], наперебой освещали газеты; каждая изобиловала подробностями о нем самом и о деталях преступления. Спек вломился в общежитие одного чикагского медучилища и, угрожая пистолетом, связал студенток, затем надругался над ними и насмерть заколол ножом. По стране прокатилась волна негодования; страх не прошел и сейчас – столь жестоко действовал Спек.

На предплечье у него была татуировка: «Рожден, чтобы перевернуть Ад». По татуировке Спека и опознали. Одна из девяти связанных девушек выжила: она-то и сообщила полиции про татуировку. Пресса, конечно, смаковала эту деталь. Через несколько дней Спек вскрыл себе вены и попал в больницу, где татуировка привлекла внимание врача. Так Ричард Спек стал знаменит.

Однако можно ли утверждать, что, раз преступник оставил посыл на пальцах жертвы, то и сам он непременно имеет татуировки?

— Вы в доме номер двадцать восемь живете, верно?

Беверли резко оборачивается. Перед ней – Кристофер Эплтон, сосед из дома напротив; согнулся, собирает с пола консервные банки. Беверли же видит чахлые растения и иссушенную солнцем лужайку. А еще – плакат, а еще – просвет между задернутых штор. Ей мерещится невнятное бормотание в телевизоре. Тело окатывает удушливая волна.

— Да.

Беверли отвечает торопливо, нервно. Она уже уяснила, сколь мощная вещь внутренний голос – а сейчас он в ней буквально надрывается.

— Да, – повторяет она. – Меня зовут Беверли Эдвардс. А это Бенджамин и Одри.

— Как Одри Хепберн? – уточняет Эплтон и чудно трясет головой.

— Вроде того, – она переминается с ноги на ногу. Повисает неловкая пауза. – Вы нормально устроились? – вымучивает Беверли. – Соседи – милые люди, только надо дать им время, чтобы присмотрелись к новому человеку, – лжет она.

— Да, нормально, благодарю вас. Я вообще-то домосед и нелюдим.

«А как же марш протеста?» – думает Беверли. Эплтон ведь принял в нем участие, не могла она обознаться. Одна картинка тянет за собой другую, Беверли буквально чувствует зловоние свиной туши. Ей пришлось завернуть свинью в брезент, затащить в багажник. Среди ночи она ехала по трассе, охваченная ощущением абсурдности, смущенная тем, что ведет себя как преступница; изнывала от тревоги за детей, которые остались дома одни. И только когда, удалившись от города на пару миль, Беверли вывалила наземь и замаскировала листвой свиную тушу, возник беспощадный вопрос: а не так ли действовал Генри, заметая следы своих мерзких деяний?

Кристофер Эплтон старается поймать ее взгляд; наконец это ему удалось, и Беверли отмечает, какими маленькими его глаза кажутся за толстенными стеклами очков. На Эплтоне водолазка и вязаный жилет – в такую-то жару. Роста он среднего, телосложения худощавого, пальцы на руках тронуты артритом и явно плохо сгибаются. Нет, этому человеку не по силам забросить свиную тушу к соседке на лужайку. Но как же подглядывание из-за штор – ведь сколько было таких случаев! Мог ли Эплтон видеть Роджера, входящего к Беверли или покидающего ее дом?