Книга Не уходи. Останься, страница 65 – Никтория Мазуровская

Ошиблась.

— Никогда не видел, как люди умирают. Мертвых видел, но КАК умирают, — никогда, — признался Шрайман, голос у него был хриплый, взволнованный, — Это… это так ужасно, Дим. Я не думал, что все дойдет до этого.

— Шрайман, я не твой личный психотерапевт. С моей психикой, повернутой, не жди от меня утешительной беседы.

— Я и не жду. Просто, — он снова вздохнул, мотнул головой, — Боже, как ты с этим живешь? Как справляешься? Это же не животное, а человек живой. Я не обвиняю, не подумай, ты мне жизнь спасла. Но я не готов к такой цене.

Эти слова ее разозлили. Но кричать, нервно вскакивать с постели не стала.

— А вот сейчас ты лицемеришь. Не нужно бояться сказать правду и прикидываться лучше, чем ты есть на самом деле, Игорь, не передо мной уж точно. Ты не готов к такой цене? Отлично, давай разорвем контракт, и мы с Ромкой уедем, а ты живи дальше. У меня только один вопрос: как долго ты проживешь? Ставлю не больше двух недель.

Шрайман молчал, обдумывал ее слова. Дима о сказанном не сожалела, у нее вообще привычки сожалеть, не было. Да, жестоко говорить ему таки вещи и таким равнодушным тоном. Но он должен примириться, что такова жизнь: либо ты, либо тебя. В бизнесе он это усвоил, а вот так, когда это личное… Ну ничего, скоро прозреет.

— А ты? Как ты с этим живешь? — вдруг, прерывая молчание начал он, не обвинял, просто спрашивал, — Ты женщина, ты по натуре должна быть другой. Не знаю, беречь жизнь, давать жизни новое начало. Женщина, значит, мать. А ты жизни отбираешь, — и такая уверенность в тонне, будто по-другому и быть не может.

Диме на секунду показалось, что у нее мозги взорвались, а душу разнесло С4^[1] на миллиарды, кровоточащих болью осколков.

Эту боль она не пережила. Не отпустила. Этой болью она жила. И Шрайман, сам того не зная, пальцем тыкнул в открытую незаживающую рану.

— У меня руки по локоть в крови, я не раз спускала курок и видела, как люди умирают. Ты хочешь знать, как я с этим живу? А нормально. Никаких эмоций по поводу этих смертей. Меня такой вырастили, лишенной лишних угрызений совести по поводу ценности жизней чужих. И своему отцу я за это благодарна. Так что, не ищи во мне понимающего твои переживания человека, Игорь. Я не понимаю твои метания и попытки усовестить самого себя же. Я вижу ситуацию так: тот мудак сдох, а ты нет. Или ты думаешь, по поводу твоей смерти он бы слезы лил?! Очень в этом сомневаюсь. Смирись и живи дальше. Радуйся, что эта жизнь у тебя вообще есть.

Не сдержалась. Слезы в глазах заблестели, пусть в темноте и не видно, но это слабость. А они ни к чему хорошему привести не могут.

И вообще, из-за ранения она стала раскисать, размякла. Зря.

— Кому ты мстишь, Дима? Дрозду?

— Не уверена, что ему, — спокойно ответила, подтянула одеяло к груди. Когда ж ты свалишь то уже, а?

— Не уверена, — тихо повторил Игорь ее слова, снова качнул головой будто подтверждая его собственные мысли, — Ладно, я тебя услышал. Спасибо, что не выгнала. Спокойной ночи.

Свалил-таки, да неужели?!

А она осталась в кровати, вся взбудораженная и заведенная его словами.

Ведь не знает нихрена, а бьет точно в цель.

Ее скрутило от боли, не физической, если бы так, то было бы гораздо легче все пережить и отпустить.

Ее ломало морально и эмоционально. Душа так и оставалась раскуроченной, не зажившей. Вся в кровавых рытвинах и бороздах. И не затянулось там ничего. Заморозилось на время, но все осталось на своих местах.