Книга Не уходи. Останься, страница 62 – Никтория Мазуровская

— Тогда кто? Назови имя, все просто.

— Прямых доказательств у меня нет, он умеет заметать следы, а «хвосты» в воду, — и дело с концом.

— Вот и у меня доказательств не было, только косвенные, — она откинулась на спинку, закрыла глаза, но чувствовала, что Дрозд смотрит на нее через зеркало заднего вида.

— Поэтому я все еще жив.

И это был не вопрос. Оба это понимали. Но она все же подтвердила.

— И поэтому ты все еще жив.

Больше они не заговаривали. Ехали молча, каждый думая о своем, а может, и об одном и том же, кто знает?!

Дима пыталась понять почему едет с ним в одной машине, а внутри пусто? Нет той ненависти, убивавшей ее годами. Нет бешеного желания отомстить. Только пустота да усталость.

Почему-то сейчас ей стало казаться, что не дойти. Не дойти до конца этого пути. Да и стоит ли?

А Дрозд сожалел. Об упущенном времени. Об упущенных возможностях. И о своем тугодумии.

Если б мог исправить прошлое, ничего бы этого не было.

Он столько ошибок наворотил, что не расхлебает один. Поэтому и Дима здесь. Поэтому она теперь такая. Равнодушная и холодная. Нет больше той зимней девочки, что так безумно обожала новый год, снег, и снеговиков.

Он ее убил.

* * *

Не нужно быть телепатом, чтобы понять: Ромашка в бешенстве.

Вообще, в миру Роман Тугаев божий одуванчик, и вывести его из себя это действительно нужно планомерно пару недель капать ему на мозги.

Можно себя поздравить: она справилась за одни сутки.

— Я тебя задушу, твою мать, вот этими руками! — он вылетел из дома, и слова не дал ей сказать, грозно тряс кулаками в воздухе, — Задушу!

Но вместо обещанной угрозы ее обняли.

Горячие ладони скользнули под жакет, по свободной рубашке. Но она ощущала их жар, их надежное тепло.

Прижал ее к себе, буквально притиснул.

Она дернулась, не сдержалась, плечо болело невыносимо.

— Извини-извини! — Рома отстранился, осмотрел ее внимательно, подмечая все: бледную кожу, испарину на лбу и искусанные в кровь губы, опухший разбитый нос, — Сначала тебе станет лучше, а потом я тебя все-таки задушу.

— Хорошо, как скажешь, — она милостиво кивает головой и не отказывается от поддержки его надежного плеча. Ведь родной, семья, нельзя его обижать отстраненностью, не сейчас, — Но давай это будет еще позже, сначала ванна.

— Зимина, ты иногда такая дура, — он так душевно это сказал, столько волнения и любви в эту «дуру» вложил, что она не утерпела, облокотилась на него полностью.

И Рома с удивлением на нее воззрился.

Не было еще такого. В какую бы передрягу она бы не влипала, в каком бы плачевном состоянии она не была. Всегда! Всегда позволяла ей помочь, но никогда не позволяла себе полностью расслабиться. Не до такой степени, что не может, да и не хочет контролировать собственное тело.

Для Ромы это стало откровением.

На той чертовой дороге случилось нечто большее, чем хорошенькая заварушка с кровью и пулями. Было еще что-то.

То, что могло эту хрупкую женщину сломать до конца.

Заглянул ей в глаза и чуть было не споткнулся о ступеньку, а Дима быстро от него отвернулась, спряталась. Но ему и секунды хватило.

Там была пустота. Ни ненависть, живущая и сжирающая ее годами. Ни желание мести, ледяное и уже такое привычное.

Пустота. И смертельная усталость.

Рома думал, что за эти сутки поседеет от страха за нее. Нет. По-настоящему страшно стало именно сейчас.