Книга Дом Зверя, страница 183 – Мишель Вон

Моей уточке.

Как давно это было? Восемь лет прошло, и все эти годы я изо всех сил старалась забыть ее голос и ласковое обращение. Миг – и все это ко мне вернулось.

Это ее последние слова, как сказала Юфина. Предсмертное послание от мамы, вручить его лично она не могла, ведь я ее бросила. Мне вдруг стало страшно. Не хотелось знать, как мама страдала перед концом – я и сама часто представляла ее боль, и это было невыносимо.

Но мне было необходимо все выяснить. Я и сама скоро повстречаюсь со смертью, и если вдруг увижу по ту сторону жизни маму, то хотя бы смогу попросить прощения.

Собравшись с духом, я открыла конверт и развернула письмо.

Альма, надеюсь, с тобой все хорошо, моя любимая детка.

Надеюсь, ты счастлива, отец всем тебя обеспечивает и в новом доме ты обрела друзей.

Я давно готовилась к такому исходу. Болезнь многое у нас отняла, и теперь мы наконец обе свободны. Об одном лишь жалею: мне не доведется увидеть, как моя прекрасная дочь станет достойной юной женщиной – а я знаю, так и случится. Надеюсь, иногда ты будешь вспоминать обо мне, но не горюй слишком долго.

Ты ведь знаешь, как я люблю твою улыбку.

Я полагаюсь на то, что твой отец лучше, чем я считала, но сомневаюсь, что он будет заботиться о тебе так, как я. Поэтому помни:

Не забывай есть. Прилежно учись. Обязательно играй хоть иногда. В холода надевай пальто. Находи радость в мелочах. И знай: с тех пор как ты родилась, ты каждый миг своей жизни дарила мне счастье. Я так горжусь тобой, моя Альма, и буду любить тебя вечно.

Мама.

Руки тряслись. Слезы туманили взор. Не дав им пролиться, я сложила письмо и аккуратно, бережно убрала его обратно в конверт. Положила на стол и посмотрела на Эфрема.

— Почему ее нет здесь? – спросила я. Меня всегда это удивляло – почему среди моих призраков нет мамы, почему я ни разу ее больше не видела, хотя отчаянно этого жаждала.

— Она ушла, – сказал Эфрем. – Твоя мать прожила счастливую жизнь и умерла, приняв свою судьбу. Ты ее не убивала, она не твой призрак.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Я плакала прямо как в детстве. Так, как не плакала после смерти мамы – тогда слезы струились тихо и были полны совсем другого отчаяния. Я громко дышала, с прерывистыми противными всхлипами, хриплые стоны огласили маленькую кухню, эхом отдаваясь в залитых солнцем окнах.

Я плакала долго, очень долго. А когда наконец слезы иссякли, я была совершенно опустошена – но и очищена. На сердце все еще лежала тяжесть, но часть ноши, что давила на него восемь лет, исчезла.

Никаких упреков. Я боялась, мама в обиде на меня за то, что я бросила ее умирать в одиночестве, но в письме не было ни единого укоряющего слова.

Только любовь и заботливые напоминания, которыми она всегда меня напутствовала, воплощенные на бумаге, такие же теплые, как мамины утешающие прикосновения.

Я принесла ей счастье… Мое никчемное «я» дало ей что-то хорошее, хотя я всегда считала себя лишь обузой.

Маленькая рука взяла мои стальные пальцы и ласково пожала. Вдруг вернулось туманное воспоминание о размытой тени, что тянулась ко мне в смутные мгновения между сном и явью, но всегда будто опасалась подойти ближе. И вот мы наконец встретились лицом к лицу. Я как попало вытерла слезы рукавом; Эфрем улыбнулся.

— Я рад, что остался с тобой, – сказал он, – раз это письмо подарило тебе утешение.