Книга Искатель, страница 77 – Джеймс Смайт

«Где Квинн?» – спрашивает она того меня, и тот ей объясняет. Она садится с ним рядом и спрашивает, чем он занят.

«Он искал способ нам развернуться. Может, думает, что сумеет что-то сделать с двигателями».

«О-о», – говорит она. Я наблюдаю, как мы не разговариваем, и гадаю, что между нами произошло, потому что не помню, как мы до такого дошли. Не помню, чтобы между нами все было так плохо.

«Ты в порядке?» – спрашивает она того меня, и я/он с улыбкой поворачивается к ней.

«Отлично», – говорит он. Он пожимает плечами, и она отворачивается.

«Поищу-ка я Квинна», – говорит она, и тут он появляется, машет нам из коридора. Мне отсюда видно, что он глядит с подозрением.

Елена все упрашивала меня выйти из программы – даже когда имена предпоследнего отбора просочились в прессу – не от меня и не от нас, и мы предполагали, что это такая стратегия, преднамеренная утечка, – и пресса уверенно была за меня против Терри и других журналистов. За Эмми, Арленом, Гаем и Квинном места были уже закреплены, и за Вандой тоже, так что за последнюю вакансию состязались мы с Терри. Остальных опрашивали: кого бы они предпочли видеть в полете.

«В первую очередь товарищеские отношения», – говорили они и просили команду отвечать честно. Все они сказали мне, что выбрали меня, даже Эмми, хотя мы с той ночи почти не разговаривали. Она отвела меня в сторонку и сказала, что надеется, мы это преодолеем.

«Слушай, – сказала она, – мы отлично ладили, ну, а это просто глупость. Все позади, так? Такое часто случается, и люди с этим справляются, а я куда охотнее просижу месяц в консервной банке с тобой, чем с ней. Ну, что скажешь?» Она протянула мне руку для рукопожатия, но я ее просто обнял. «Я по тебе соскучился», – сказал я, не покривив душой. Она прижалась и пристроила голову мне на грудь. Для меня это все еще было слишком интимно, но я промолчал.

В тот же вечер я сказал Елене, что остался одним из двух. «Только я и та женщина, а она не тянет. – Елена будто не слышала, гоняла еду по тарелке, жевала, пока я ждал ответа. – Остальная команда за меня, и начальству так сказали. Можно надеяться, что лечу, – сказал я. – Представляешь?» Я не говорил, но надеялся, что она вдруг опомнится, скажет, что гордится мной и хочет, чтобы я полетел. Сказала бы, что понимает, но это больно, она будет скучать, что, когда я вернусь, мы начнем с того, на чем расстались, потому что для нее это много значит.

«Не улетай», – вот все, что она успела сказать перед обмороком. Я забрал ее от стола, уложил на спину, убедился, что она в порядке – дышит, а она дышала, – и после того перенес в спальню. Очнувшись, она сказала мне, что хуже меня на свете нет человека, что, если бы я ее любил, ни за что бы не улетел. Спор перерос в ссору. Она в меня чем-то швырнула – книгой? – и попала в голову над ухом. Я в нее ничем не швырялся. Она отшатнулась, спряталась за кровать, будто я готов был ее ударить, а я только и хотел, чтобы она успокоилась.

«Не надо так делать», – сказал я.

«Это ты виноват, – сказала она. – Ничего хуже ты сделать не мог. Бросить меня, когда я была такой счастливой. Зачем ты с нами так поступил?»

Потом, желая причинить ей боль и не имея другого оружия, ничего подходящего, я рассказал ей про Эмми и нашу ночь в гостинице.