Книга Кровавые легенды. Русь, страница 143 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Она потрепала его по щеке, и в тот момент, когда отняла пальцы, испачканные кровью, от его холодеющей кожи, во всех помещениях свет тусклых ламп судорожно мигнул – и окончательно угас.

Тьма залила квартиру.

И к Лютику, теряющему рассудок в этой тьме, протянулись бесчисленные руки, лапы, клешни, щупальца и липкие нити нечеловеческого безумного страха.

* * *

Снежана закончила сказку в тот самый миг, когда Верочка умерла. Интуиция вештицы подсказала ей время, которое нужно потратить на рассказ, чтобы совместить его финал с мигом смерти, та же интуиция рассчитала скорость рассказа, время произнесения каждого слова и время каждой паузы между словами.

Поскольку Верочка умерла не в мире по ту сторону смерти, а прямо внутри нее, то ее душа не вышла из тела, она осталась в трупе – в неподвижном, нелепом, потерявшем животворное управление куске мяса.

Живой душе стало страшно внутри мертвой плоти. Эта плоть, прежде такая родная, стала чудовищно чужеродна для души. Душа лежала в мертвом теле, и ужас душил ее, сдавливал отовсюду, стараясь вогнать ее в нуль, в полное небытие.

«Мама! – вопила душа за неподвижными мертвыми губами. – Мама!»

И кто-то ответил на этот вопль. Ответил из отдаленной бездны. И это была не Снежана.

«Доченька моя, милая, родная! – донеслось до Верочки. – Господи! Это ты, Верочка?»

Может быть, Верочке ответила ее настоящая мать, Ксения? Но как бы она смогла это сделать? Как услышала бы вопль ужаса из внутренних глубин смерти? И как ее материнский голос мог бы пробиться в те глубины? Или все это стало возможным, потому что три камня – три Ксениных камня равновесия – Верочка, умирая, держала в руке?

Не зная, что делать, как помочь своей девочке, Ксения чувствовала страшную боль, пронзившую все ее существо. Как безумная, она начала молиться Богу, в которого не верила:

«Боже, Боже, сделай что-нибудь! Ну хоть что-нибудь! Или… будь тогда проклят, если не сделаешь ничего!»

А в это время где-то в другой системе координат, в мире других законов Снежана и Петр начали пожирать мертвую девочку.

Петр не думал, что сможет проглотить хоть кусочек ее плоти: все-таки родная дочь, кровинушка! Но Снежана ткнула его лицом в ее потроха, и, едва он коснулся их губами, вспыхнул голод, целая пропасть голода. Тогда-то Петр и понял предназначение той почти волчьей пасти, в которую исказилось его лицо после смерти.

Два зверя, утратившие последние приметы человечности, Снежана и Петр кромсали, рвали и жрали этот нежный свежий труп, внутри которого корчилась от ужаса душа, заключенная в труп, как в ловушку.

Затем на останках трупа, на бесформенных лохмотьях плоти Петр и Снежана судорожно сцепились друг с другом, и он излил в нее загробный яд своей нечеловеческой похоти. Будь на месте Снежаны живая женщина, семя мертвеца, излившись, убило бы ее, сожрав ее внутренности, как кислота. Но Снежана захлебывалась от восторга, ощущая в себе эту мертвотворящую отраву.

Насыщенная, она отвалилась от него, опустошенного, посмотрела на голову мертвой девочки, лежащую рядом, и, потянувшись к ней, лизнула Верочкины останки в щеку. Теперь она – мать. И Верочка – ее дочь. Девочка уже зачалась, и скоро сама смерть сформирует ее у Снежаны в утробе. Волшебный процесс запущен, осталось лишь ждать.