Книга Город звериного стиля, страница 94 – Ольга Апреликова

Перед ним стояла черная старуха с серебряными зубами. Будто в самом деле сожрала луну. Мур отшатнулся, запнулся и шлепнулся на задницу. Старуха смотрела сверху, бледная и морщинистая, как сгнивший изюм. Страшно древняя, жуткая. В руках, грязных, с черными когтями, она держала какое-то овальное блюдце. То самое, из Егошихи, металлическое. Будто знала, что люди что-то должны носить в руках, и пыталась притвориться человеком. Откуда она взялась? Мур вскочил, попятился. А если б встретить Егошу на Липовой горе, у истока – она бы девкой молодой явилась? Старуха, то ли восковая, то ли мертвая, так и смотрела вниз. На место, где его уже не было. Мур еще попятился. Собрался с духом и сказал:

— Галька потерялась.

Серебряный свет у старухи во рту вспыхнул ярче. Отблеск попал на блюдце в руках, и Мур увидел, что это кладбищенская табличка, вон и ржавый шуруп из дырки с краю торчит – с памятника отодрала, что ли? Кладбище-то – вон оно, за дамбу и рукой подать… Ой. Табличка со звоном брякнулась на обломок кирпича и перевернулась – портрет так выцвел, что остался лишь силуэт человека, не понять даже, женщина или мужчина… Да и кому это важно после смерти… Ой. Егоша исчезла. Мур стоял и моргал сонно. Не понимал. Была же. Вот. А теперь нет. Вот гараж. Наш. Там… Я сам… По городу… Мур сел и привалился спиной к ледяному железу гаражной стенки, закрыл глаза. Спать. Как же он устал…

…Горячие деликатные ладони взяли его за плечи, потрясли. Кто-то бормотал, бормотал что-то. Снова потрясли, Мур слегка стукнулся затылком об стенку и слегка проснулся: а, люди-жуки. Не страшные. И он улыбнулся, закрыл глаза и совсем хорошо уснул.

…Звонил телефон. Надрывался прям. Мур кое-как перевернулся, вытащил его из кармана штанов, приложил к уху:

— Слушаю… – что ж так твердо-то, так холодно? – Да, говорите!

— Мурчисон! Мурчисон, ты только посмотри, как красиво!

Мур продрал глаза и увидел холодно блестевшую сталь колуна, воткнутого в чурбак. Он лежал во дворе, под навесом дровяника, на досках, которые дед припас, чтобы… Кто его сюда притащил, люди-муравьи?

Ой.

— Галька?

— Да смотри же ты!

На экране бескрайняя водная гладь. Кама. Утренняя, пустая, синяя. С розовыми перьями восхода на волнах.

— Галька, ты где?

— А я сама не знаю, – она развернула телефон к себе. Губы синие, сама трясется, взъерошенная, как пацан. – Смотри, тут много дохлых кораблей!

Папаша Богодай подлетел через десять минут. Мур плюхнулся на сиденье – и, пролетев пустыми улицами, они вылетели на прямой, как стрела, бесконечный Коммунальный мост. Жуть пространства Камы внизу, и берег со шпилем Галереи все дальше, дальше. Мост разматывал серую ленту скорости. Богодай вдруг резко вильнул, чуть не вылетев на встречку, выровнялся:

— Видел? Твари! Опять крышки нет!

— Крышки?

— Да тут в полотне люки какие-то… Технологические, что ли, чтоб мост обслуживать. Советский идиотизм. И вот эти крышки то ли воруют, то ли их фуры ломают… Пару раз огораживали, видел, а вот так-то поутру зевнуть да колесом влететь… Слышь, позвони этой засранке еще! Кладбище кораблей, господи!

Галька сидела высоко на носу проржавевшего теплохода, свесив над голубой бездной ноги, слезать не собиралась. Пока ошалевший сторож и папаша Богодай орали на нее снизу, Мур сторонкой пробежал по песку, нашел пару досок, заброшенных концом на вросшую в песок баржу, поднялся, вдоль борта – не перейти напрямик через пустое, жутко глубокое, ржавое, с радужной водой на дне брюхо – долго пробирался к кривому трапу, перекинутому на теплоход. На щеке борта – полустертые буквы «Композитор Скрябин». Первая палуба, трап с гнутыми, будто по ним кувалдой лупили, ступеньками, вторая палуба. Отовсюду торчали обрезки проводов, преграждали путь раскуроченные люки и силовые щиты, битое стекло иллюминаторов хрустело под ногами. Какой большой теплоход был! Бело-синий красавец. Ходил по Каме, по Волге. Возил счастливых людей в белых рубашках, в платьях в цветочек, детей в панамках… Что его судьба не задалась? Как он тут оказался? Мур заглянул через разбитый иллюминатор внутрь каюты: поломанные шкафчики с выдранными дверцами, изрезанные крест-накрест диваны, пакостные надписи на стене. Так и задумаешься о природе зла – ну ладно, этот нищий гоблин украл тут что-то, но почему разнес-то все? Мстил, что никогда ему не покататься на белом пароходе? Ненавидел – кого? Судьбу? Времена? Пермское речное пароходство? Себя, никчемного? Из каюты веяло густой человечьей, беспримесной злобой – никаким бесам не угнаться. Надо скорей увести отсюда девчонку.