Книга Функция: вы, страница 280 – Юлия Домна

— Так он, что… Правда человек?

Хольд выразительно хмыкнул.

— Но… Как? Как ему удалось?..

— Что конкретно? Убить троицу? Или прожить лет восемьсот уже, хотя это бред какой-то? Не знаю. Когда-то он действительно был человеком. Каким-то французским крестьянином. Затем его изъяли из системы, и он перестал существовать. Тоже самое случилось и с тобой – в момент перестановки функций. Дедал разрушил все связи, уничтожил чужие воспоминания, выполол тебя из реальности, как сорняк, а в пустоту, оставшуюся от твоей прежней жизни, вложил, будто в кармашек, Кристу. Последним шагом Дедал присвоил тебя, тем самым вернув присутствие в мире, но это прагматизм. Да, он спасает пассионариев, только это не значит, что он любит человечество, а сам механизм, обкатанный тысячелетиями, нельзя использовать иначе. Например, истреблять массово без единого убийства. Изымать неугодных из самого явления жизни.

Я взялся за голову. У меня рассудок тек от противоречий.

— Не понимаю… Зачем Дедалу или госпоже-старшему-председателю так поступать? Пассионариев в Эс-Эйте на руках носят. Помогают им менять мир, двигать прогресс, вот это все!

Хольд усмехнулся:

— Ты принципиально забыл, что я тебе когда-то рассказывал? Это фикция, Миш. Всем кажется, что Эс-Эйт трясется над гениальными людьми, которые делают гениальные вещи, но в действительности все наоборот. Какой-нибудь Бернкастель ходит по школам, университетам, приглашает на стажировки одаренный молодняк – лишь для того, чтобы из всех путей, которыми могла пойти их блистательная карьера, навязать самый холостой вариант. Эс-Эйт громко поощряет одни таланты и незаметно гасит другие – те самые, которые раскрываются в риске, на грани фола, которые могут дать качественный скачок в непрогнозируемое будущее. Наблюдательные советы восхищаются пассионариями так громко и платят так много, чтобы никому в голову не пришло заняться чем-то за меньшие восторги и выплаты. Лишь единицам позволяют реализовать истинный потенциал. Как Обержину. Но и на него нашлись свои соглашения о неразглашении. Ради близких он отказывался смотреть против солнца и спрашивать себя, а что вообще происходит с человеческим видом под контролем синтропов и энтропов. Потому что жопа – вот что происходит. Они ненавидят нас так же, как пятьдесят, пятьсот, тысячу лет назад, и выпалывают, выпалывают, выпалывают. Сейчас – более-менее фигурально, но когда-то – буквально. Адам – не один такой. Несуществующих пассионариев, которых никто не присвоил, как вас, тысячи. Это кажется оборотом речи, но несуществование – реальная форма бытия. Оно превращает их в разумные вещи, – нет-нет, даже не вещи, потому что вещи портятся и разрушаются со временем; они же зависают в форме неприкосновенных явлений. Звучит ненаучно, знаю, однако в их телах останавливаются все физиологические процессы, им невероятно сложно умереть, но главное, несуществующие пассионарии перестают быть объектом чьего-либо восприятия, даже синтропов. А если кому-то все же удается засветиться, то на очень короткое время. Отвернулся, долго моргал – все. Их снова нет. Куча историй о домах с привидениями резко обрели смысл, правда? В том ресторане, где мы с Адамом сидели, я уверен, были люди, много других людей, и все же, я помню только нас двоих. Память заращивает несоответствия. Когда Адам убил троицу, ее массивы проявили его, по крайней мере, для физической оптики. Но он все равно продолжает не существовать, как все остальные. Его имя и все, что нанизывается на него, не попадает в систему. Говоря об Адаме, мы молчим.