Онлайн книга «Функция: вы»
|
Хольд попытался сказать что-то еще, но только глубоко вдохнул и хрипло, проталкивая кашель, выдохнул. — Погоди, – прошептал я. – Ну погоди, стой, – попросил его севшим голосом. – Если не возвращать госпожу М. плохо, но возвращать – еще хуже, почему не узнать у Дедала, как они раньше уничтожали их тела? Как разлагали на атомы? — Потому что уничтожить атрибут может только его создатель. Да будут прокляты эти дежа антандю. — То, что мы называем декомпозицией – на самом деле, убийство. Высшая форма расчлененки, с помощью которой Адам разъял последнюю функцию троицы на тело, сердце и массивы, получив имущественное право сразу на все. Массивы Адам забрал себе. Тело отдал на передержку. А сердце, которое столетиями находилось там, где и подобает физиологически… — О нет… — Да. Сердце – это искры. Альфа и омега декомпозиции. Смертельный удар пришелся на него, и оно распалось на четыре части, по искре на камеру. Я сжал виски и пробормотал, минуя «нет-нет-нет»: — Ты же… Ты говорил, в искрах нет ничего такого… Ты пытался убедить меня, что все придумано, что особенные вещи от особенных людей… — Так и есть. Сердце мертво. Предикат декомпозитора – отражение его намерения. А второй… Ну да, ее. Формально, они соавторы: он убил, она умерла. Обе воли запечатлены в одном месте. Так вышло. — Вышло?! – вспыхнул я. – Неизвестный предикат искр – предсмертная воля троицы! — И что?! – рявкнул Хольд. – Массивы – единственное место, где могли сохраниться остатки ее разума, но они все у Адама. В искрах троицы нет. В них одна когнитивная транзакция – застывшая в мгновении, не терпящая интерпретации. Индекс паранормальности искр не выше, чем у любой другой хрени, которая включается, если ты хочешь того же. — Но она же меняет людей! Юрий Пройсс! Мерит Кречет! Ты же знаешь, она под влиянием искры! — И притом – совершенно безвредная тетка! Если искра что-то и делает с теми, кто хочет того же, так это заставляет понять, чего хотят они, и поднять жопу. Это все равно, что начать ходить с другом в спортзал. Троицы, конечно, хтонические твари, но нельзя же на них вешать все ужасы мира. У людей в головах мусорка, в которой виноваты сами люди. И то, как именно мы сортируем свой мусор, и сортируем ли вообще, это наш личный выбор. Искры здесь ни причем. Уткнувшись в ладони, я попытался ему поверить. Принять как факт. Как версию происходящего. — Хорошо… Допустим. Но что теперь делать? Без Стефана? Ведь твоего имени нет в письме и… Я вдруг понял, что упустил главное. Все, что я узнал о Хольде, когда умер трепет, об его эгоизме и безответственности, не стыковались с тем, сколько молчаливых усилий он приложил, чтобы зайти так далеко. — Если твоего имени нет в письме, – медленно повторил я, – зачем ты вообще полез в это? Еще до того, как встретился с Фальсификатором… Не потому же, что Стефану было плевать… — Вот уж да, – спокойно согласился Хольд. – Это была бы порнография. Я смотрел на него, а он на меня, и даже так, в темноте, в мерцающих лужицах фонарного света, угадывалось его привычное выражение лица. Думай. Думай. Вспоминай. Восемь лет назад. Будучи преемниками. Мы со Стефаном определили. — Нет… – прошептал я. — Да, – кивнул он. – Моего имени нет в списке… — Нет! Погоди! — …зато есть твое. |