Онлайн книга «Свидетель»
|
Она вскидывает руки — отереть слезы? Касается не щек, а ушей, и Дима почти видит, как крик его режет серую толщу воздуха и достигает ее, но поздно: в нутро ее уже втекает песнь о Лукоморье, о трехстах мертвых витязях, о пряхах, прядущих полотно из кишок павших воинов, о девах, возлежавших с демонами, об адском пламени, расцветающем в купальскую ночь. И вторит она черным словам, что всегда прятались за светлым сказом, распахивает объятия, идет к единственному своему — королю, возлюбленному, мужу. Дима бежит, но не может продвинуться и на шаг, озирается в отчаянии — бабушка, помоги! Достает беруши, и в миг все его существо заливает песнь, что ни на миг не смолкала в нем с самого детства. Он дергает головой и скорее чувствует, чем слышит бабкин шепот: «Сейчас, родненький, вытащу, верну…» «Ее сначала!» Бабкино бормотание накатывает волнами и бьется о чужую волю. Только видит Дима, что нет от того проку, что тянет Татьяна тонкие руки к демону, и очи его горят, алкая ее души. Качают Диму темные сказки, но разум ясен и остер. Он знает, что бабка пожадничала и не рассчитала сил, что выскальзывает из ее заговоров Татьяна, как мокрая рыбка, не дает зацепить себя и вытащить. Чует он бабкин страх и злобу. Видит, как собственное тело плывет к дубу, что голодно раскинул руки-ветви. И тут же гремит бабкин крик, который ощущается как рука, рванувшая за ворот: «… воротись-обернись…» Хотя бы внука решила вернуть. «Нет, сначала ее!» «Не могу, не хочет она». Руки Татьяны и черного человека соприкасаются. И чувствует Дима, как боль скручивает грудь, как мутнеет душа и портится. И выползают изнутри слова, проталкиваются по глотке, наполняют рот и изливаются наружу: «На Окиане-море лежит колода дубовая, на той на колоде сидит Страх-Рах. И пойду я под гнилое дерево — не дорогой, мышьей норой, собачьей тропой; ударю Татьяну по ретивому сердцу, и распорю ее белу грудь, и напущу на нее тоску тоскущую, кручину кручинскую. Ой же ты, могуч Страх-Рах, отдай только мне ее, я твой слуга, и по сей день, и по сей час, и по мой приговор — во веки веков». И не ушами, но черным своим сердцем слышит он, как сливаются два крика в один: злой — голодного демона и отчаянный — обезумевшей женщины. — Иди ко мне, — шепчет Дима и теряет сознание. * * * — Остались бы хоть на денек, все б подлатала… Дима целует хмурую бабку и отвечает: «Нельзя». А про себя добавляет: «Нельзя латать», и от этой мысли его начинает трясти. Бабушка кладет ладонь ему на лоб и шепчет про полынь-лебеду, чтоб забрала беду. «Не заберет», — думает Дима, но дрожать перестает. — Ко мне жить приезжай, — бросает она. — Знахарь ты, перешел к тебе дар мой. Помру — и место мое перейдет. — Ба, зачем мне твое место и твой дар, ну? — А затем, что ты им уже воспользовался… Дима бросает взгляд на лавку, где сидит бледная Таня и смотрит в одну точку. — Я спасти хотел. — Ты любовию ее диавольской заговорил, да так, что и мне не распутать. До конца века по тебе сохнуть будет, пока не высохнет вся. Да только тебе до того и делов уж не будет. Дима зло отстраняется: — Будет. Люблю ее. Бабка хмыкает и плюет под ноги. — Заговор-то откель знаешь? Я точно при тебе черное не творила. Дима пожимает плечами. Он и не помнит сейчас, что говорил и откуда взял слова… Бабка качает головой. |