Книга Свидетель, страница 71 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

Татьяна держалась вежливо и отстраненно, и лишь когда говорила о своем Пушкине, словно размораживалась, звенела и обретала краски. Ее пылкость и страсть поражали и заряжали, Дима болезненно подмечал, что тишина в аудитории вся наполнена вниманием, поглощающим каждое ее слово.

Несмотря на все старания, он оставался для нее лишь смазанным пятном в этой концентрированной тишине и не понимал, как подобраться ближе.

* * *

После секундного замешательства она все же опирается на его руку и спрыгивает на землю — перрона хватило только на первые три вагона. Станция сгорела, еще когда Диме было тринадцать, платформа пуста. Ему неловко за то, что бабушка живет в такой глуши. Но Татьяна шумно втягивает острый осенний воздух и улыбается:

— Хорошо как. Не терпится скорее познакомиться с Ульяной Архиповной.

— Кстати, если что, ба не из болтливых. Знахарям вообще запрещено лишний раз говорить, так что не обращайте внимания.

— Конечно! Как же вам повезло, Дмитрий! Думаю, с такой бабушкой вы могли бы выбрать специализацию «фольклористика» и написать много любопытных работ.

— Вообще-то я о пушкиноведении думал, — бросает он в сторону и задерживает дыхание. Она смотрит на него, но молчит, и он мучается, не сморозил ли глупость. Проходит вечность, прежде чем она произносит с тихой печалью:

— Это прекрасное дело, Дима, но и очень одинокое. Мало кто сможет разделить ваше увлечение. У нас есть, конечно, сообщество, но оно не дружное, все зациклены сами на себе. Вы должны быть уверены, что вам всегда будет достаточно… Этого.

— А вам — достаточно?

Она светло улыбается:

— Конечно.

И он, обжегшись об эту ее улыбку, отворачивается.

Вдали виднеется раскисший от дождей домик с низкой крышей, на крыльце пестреет бесформенный силуэт. Детская радость подхватывает и кружит Диму. Он ускоряется, Татьяна почти бежит следом, и вот уже бабушка обнимает его и лопочет нежное.

На гостью ба смотрит хмуро, но Татьяна этого словно не замечает: невозмутимо здоровается и переступает порог. В доме пахнет выпечкой и деревом, на огромном экране телевизора два плохих актера обсуждают убийство, на стенах — новые обои и ни одной веточки боярышника или полыни. Только в красном углу все те же старые рассохшиеся образа с почерневшими от времени ликами. Дима смотрит на порог и хмыкает, заметив осиновые клинышки: нельзя шептунье без защиты от нечисти.

Татьяна слишком быстро выпивает чай и сидит, перекидывая косу то на грудь, то за спину. Ему нравится ее нетерпение. Наконец она не выдерживает:

— Ульяна Архиповна, я привезла сумму, которую вы просили, готова отдать ее немедленно.

Бабушка качает головой и щелкает языком, и Дима говорит:

— Платят обычно после…

Татьяна быстро кивает:

— Да-да, конечно. Когда мы можем приступить? Обратная электричка через четыре часа, хотелось бы успеть, увидеть.

Ба смотрит на нее с прищуром, а потом указывает на стул под образами. Димино сердце грохочет: как же давно он не видел бабушку в деле, как же давно сам не был там. Скоро у них с Татьяной появится нечто, принадлежащее только им.

Ба закрывает глаза и начинает шептать: «На море на океяне, на острове на Буяне, на Лукоморье растет дуб на двенадцати пнях, на дубу двенадцать сучков, а на сучках двенадцать бесов, а на них кот черен…»^[1]