Книга Свидетель, страница 75 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

— Силен ты, внучок, аж сама страшусь. Ну, с Богом. Он не оставит. Приезжай — учиться надо.

Дима прощается и знает, что больше сюда не вернется. Но прежде, чем увести измученную Таню на станцию, говорит:

— Ба, а Кота там не было.

Она хмуро кивает:

— Знаю. Нынче там другой Баюн, без цепи. Наслушался сказочек…

В вагоне Таня тиха и растеряна, жмется к нему и заглядывает в глаза, в глубь их, и пугается каждый раз. А потом просит блокнот.

Садится у окна и начинает быстро что-то черкать, как и всегда, когда задумчива.

Дима зло выхватывает блокнот из ее рук, готовый рвать листы с ненавистным профилем. И застывает, оглушенный.

Некрасивым угловатым почерком скачут по листу слова, расплываются кляксами:

«Пушкин — наше ничто.

Наше ничто.

Ничто».

Просыпаюсь рывком.

Сажусь на кровати. Мокрые смятые простыни комком валяются на полу, я остаюсь на пропахшем табаком и потом матрасе. Его тушу украшают выцветшие полосы. Тру пальцами глаза в надежде избавиться от кошмара, но он оставляет липкие нити на моем лице, и я бросаю это занятие.

С тумбочки мне подмигивает автоответчик, но я не хочу знать, кому понадобился, — я все равно не помню имен. Никого не помню и никого не узнаю по утрам — у меня провалы в памяти.

Это я знаю очень точно, потому что одна стена в моей комнате — это цельная пробковая доска, которую сплошным слоем укрывают надписи. Фото почти нет, только записки, записи, только факты из моей (ох, как я надеюсь, что моей) жизни. Стою у «доски памяти» (название написано прямо на побелке под потолком) и чешусь. Зуд начинается с пальцев, я с силой тру между ними, возникает ощущение, что у меня растут перепонки. Вглядываюсь — ничего подобного, мне суждено до скончания времен топтать землю, а в воду меня не пустят (на доске написано, что я не умею плавать, помечено «важно»). Потом эта странная, почти нервическая чесотка распространяется дальше, и я, вчитываясь в свой мелкий почерк, расцарапываю до кровавых потеков шею. Понимаю, что сегодня среда («проверь календарь в телефоне, он в тумбочке») и что мне нужно встретиться с доктором. И позвонить маме.

Надеюсь, она знает, что я не помню, как звучит ее голос, не помню ее лица и даже не представляю, как ее зовут. Я помню только свое имя — Саймон. Сай-мон. Почти как «salmon» — «лосось». Странно, что я помню это, но не умею плавать. Улыбаюсь своей шутке.

Стягиваю мокрую, холодную от пота футболку через голову и осматриваю грудь и живот. Честно — думал, что у меня есть татуировки. Нет — пара шрамов на ребрах (на доске не сказано, откуда они, так что насчет них у меня нет догадок) и красные, горящие и саднящие полосы от моих ногтей, потому что зуд теперь охватил спину и грудь. Кажется, знания обо мне самом вливаются в мое тело, но это просто нервное, я полагаю.

«Нужно переодеться», — мысль еще не успевает оформиться в моем ноющем и воющем мозгу, а на доске уже есть для меня подсказка. Стрелочка с надписью «одежда» указывает на стенной шкаф. Надеваю чистую футболку, беру свежее белье и носки и иду по стрелкам в душ. Если бы за дверью был вход в склеп, я действительно удивился бы — «доска памяти» не может меня обманывать.

Уже из кухни слышу, как снова срабатывает автоответчик. Я помню про доктора и маму — уже хорошо. Наверное, если вся квартира — это не одна большая «доска памяти», значит, все не так уж плохо, и я могу прожить свой день. День рождения у меня теперь ежедневно. Снова улыбаюсь своей шутке и допиваю кофе. Кофейная смесь 345, два сорта бразильской арабики. Почему я помню это, но не помню, где живет моя мама? Где моя семья? Кто я, черт подери?