Книга Лекарка для Викинга, страница 178 – Маргарита Фуаро

Он снова выбрал огонь.

Тора вдруг побледнела так, что стала старше на двадцать лет.

— Береста.

Гудрун выругалась.

Красная ткань и письмо Рагнхильд были спрятаны под её сундуком.

В части дома, куда теперь тянуло дымом.

Я посмотрела на Асгейра.

Он лежал, едва живой.

На Хальвдана.

Он спал.

На Бьёрна.

Он дышал.

На дым.

На дверь.

На прошлое Лив и Рагнхильд, которое снова пытались сжечь.

И поняла: север никогда не даёт выбирать между хорошим и плохим.

Только между двумя ранами.

— Руна, — сказала я. — Сидишь у Хальвдана и не отходишь.

— Но…

— Это приказ лекарки.

Она кивнула.

Гудрун уже шла к дыму.

— Я с тобой, — сказала я.

— Ты еле стоишь.

— Зато знаю, что нельзя хватать старую бересту мокрыми руками.

Гудрун посмотрела на меня.

И впервые не стала спорить.

Мы побежали к задней части дома.

За спиной Асгейр хрипло прошептал:

— Он сожжёт не письмо.

Я остановилась.

— Что?

Асгейр открыл глаза.

В них был ужас.

— Хравн знает про курган. Он сожжёт путь.

У меня похолодело всё внутри.

Курган.

Путь домой.

Пророчество.

Женщина без рода.

За дверью снова крикнули:

— Огонь!

И в этот раз дым пах не складом.

Он пах старой землёй, смолой и чем-то горьким, как память Лив.

Дым тянулся из задней части дома.

Не густой, не чёрный, как от склада.

Тоньше.

Хитрее.

Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.

Гудрун шла первой.

Не бежала. Именно шла — быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.

Я шла за ней и старалась не кашлять.

Получалось плохо.

Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.

Очень смешно, Вара.

Теперь тебя не топят.

Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.

Прогресс очевиден.

— Медленнее, — бросила Гудрун через плечо.

— Вы сейчас заботитесь или оскорбляете?

— Если упадёшь, я тебя не понесу.

— Значит, заботитесь.

Она не ответила.

У старого хода дым валил из маленькой кладовой, где раньше хранили битые чаши, старые верёвки и всё то, что выбросить жалко, а смотреть противно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тлела куча шерсти и сухих щепок.

Не пожар.

Приманка.

Гудрун поняла это в ту же секунду.

— Не сюда.

— Береста?

Она рванулась к своей комнате.

Я — за ней.

Сундук стоял на месте. Железный, тяжёлый, с замком, который, кажется, мог пережить несколько ярлов и одну малую войну. Гудрун сдёрнула ключ, открыла крышку и вытащила свёрток.

Красная ткань.

Доска с берестой.

Целые.

Я выдохнула так резко, что закашлялась.

— Жива? — спросила Гудрун.

— Я или береста?

— Обе раздражаете одинаково.

— Тогда да.

Из коридора донёсся крик.

— У курганной тропы огонь!

Мы с Гудрун посмотрели друг на друга.

Асгейр был прав.

Хравн не шёл за письмом.

Он шёл туда, где всё началось.

К кургану.

К Лив.

К старой вёльве.

К тому месту, где север уже однажды шепнул мне, что я не просто проснулась в чужом теле.

— Ты не пойдёшь, — сказала Гудрун.

— Пойду.

— Ты еле стоишь.

— Зато очень упрямо.