Книга Лекарка для Викинга, страница 139 – Маргарита Фуаро

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

Эйрик тоже понял.

— Что? — спросил он.

Тора не отвела глаз.

— Лив боялась за Хальвдана.

В доме кто-то охнул.

Хравн вдруг засмеялся.

Тихо.

— Старая вина красиво говорит, когда находит новую хозяйку.

Тора повернулась к нему.

— Не смей.

— Ты боишься моей правды, Тора? Ты сама сказала: ты дала первый отвар. Ты сама стояла у постели. Ты сама молчала, когда женщина умирала. Теперь ведьма принесла тебе удобное имя, и ты бросаешь свою вину к моим ногам?

Он говорил мягко.

Почти с жалостью.

И это было отвратительно.

Потому что часть людей дрогнула.

Я видела.

Тора виновата. Это правда.

Хравн умел взять правду и повернуть её острым концом туда, куда надо.

— Да, — сказала Тора.

Все посмотрели на неё.

Она выпрямилась.

— Я виновата. Я боялась. Я молчала. Я велела Лив ждать, и она умерла почти вместо меня. Но моя вина не делает тебя чистым.

Хравн перестал улыбаться.

— Твоими руками Рагнхильд получила первую чашу.

— А твоими — последнюю.

Тишина.

Слова упали точно.

Как нож на стол.

Эйрик шагнул к Хравну.

Тот не отступил. Но впервые я увидела — хотел.

— Ты давал Рагнхильд пить? — спросил Эйрик.

— Я благословлял воду для твоей жены.

— Ты давал ей пить?

— Я молился, пока женщины суетились вокруг её крови.

— Ты давал ей пить?

Третий раз.

Тяжёлый.

Хравн поднял подбородок.

— Я служил богам.

Эйрик ударил бы его.

Я видела.

Все видели.

Но он остановился.

Не потому что простил.

Потому что наконец понял: Хравну нужен удар. Нужно стать святой жертвой перед людьми. Нужна кровь на губе и возмущённый шёпот толпы.

Эйрик не дал.

Это было важнее кулака.

— Арни, — сказала я.

Мой голос прозвучал хрипло.

Бьёрн тут же повернулся к кладовой.

— Он спит.

— Разбудить.

— Ему нельзя.

— Мне нужно одно слово. Потом пусть спит хоть до весны.

Бьёрн посмотрел на Эйрика.

Тот кивнул.

Арни вынесли не сразу. Его не стали тащить к очагу полностью — только открыли дверь кладовой, чтобы он видел стол. Я подошла первой, проверила пульс, дыхание, повязку. Слабый. Но живой.

— Арни, — сказала я. — Слышишь?

Он открыл глаза с трудом.

— Опять… умираю?

— Не отвлекайся. Видишь ткань?

Свейн приподнял его голову.

Арни посмотрел на стол.

Сначала мутно.

Потом глаза стали яснее.

Страх сделал то, что не смогла боль.

— Она, — прошептал он.

— Громче, — сказал Эйрик.

Арни сглотнул.

— Она. Та. У Хравна. В ящике. Я видел.

Хравн тихо произнёс:

— Тебе было сколько? Десять зим? Одинокий трэлль, боящийся теней.

— Да, — сказал Арни.

Дом замер.

Он продолжил, задыхаясь:

— Я боялся. Потому и запомнил. Ты ударил меня тогда. Сказал, если скажу — вырежешь язык и бросишь воронам. Я… молчал.

Свейн сжал плечо Арни.

— Хватит, мальчик.

— Нет, — прохрипел Арни. — Пусть слышат. Лив не врала.

У меня закололо глаза.

Лив не врала.

Два слова.

Для неё, может быть, первые честные слова в этом доме после смерти.

Я вдруг почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — не моё. Тихое. Болезненное. Почти облегчение.

Лив слышала.

Или я хотела, чтобы слышала.

Хравн обвёл взглядом дом.

Он всё ещё держался.

Но уже не владел воздухом.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет ткань. Пусть будет горький запах. Пусть старая женщина ищет чужую вину. Но спросите себя, люди Волчьего дома: если я хотел смерти Рагнхильд, зачем хранить ткань? Зачем не сжечь? Зачем держать под идолом?