Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 143 – Наталья Шапа

— Если станет совсем худо, — тихо сказала Зоря, — ты вытащишь людей назад и не станешь геройствовать.

Яр чуть наклонил голову.

— А если худо станет тебе?

Она не ответила. Потому что на этот вопрос у неё не было ни хорошего, ни честного ответа, который не ранил бы его сильнее. Он понял это и без слов. Медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев её щеки. Осторожно, словно спрашивал разрешения не на поцелуй даже, а на саму возможность утешать.

Зоря прикрыла глаза на мгновение.

От этого простого прикосновения внутри стало так тихо и больно, что хотелось либо прижаться к его ладони сильнее, либо встать и уйти к столу, к соли, к ножам, к любой понятной работе.

Но она осталась сидеть.

— Вернись ко мне, — сказал он очень тихо.

Не “пообещай”. Не “обязана”. Не “не смей умирать”.

Просто: вернись.

И это почему-то оказалось самым трудным. Зоря открыла глаза и посмотрела на него прямо.

— Постараюсь, — сказала она. — Изо всех сил.

Он невесело усмехнулся.

— Очень не нравится мне это твоё ведьминское “постараюсь”.

— Другого у меня нет.

— Тогда я возьму это.

Между ними осталось совсем немного воздуха. Зоря чувствовала его дыхание, тепло его тела, ту спокойную тяжесть, которая всегда тянула её ближе, даже когда разум велел держаться на расстоянии.

На этот раз она сама подалась первой.

Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

Яр поцеловал её медленно, без жадности, но так, будто заранее запоминал. Не только губами — всей тишиной вокруг, каждым вдохом, осторожной ладонью у неё на затылке. И от этой неспешности у Зори защемило в груди сильнее, чем от любого пыла.

Она ответила сразу, не думая. Пальцы сами нашли ткань у него на груди, сжали её, будто ей нужно было убедиться, что он здесь, настоящий, тёплый, живой. Под ладонью билось сердце. Ровно. Сильно.

Поцелуй длился долго.

Не так, как целуются в спешке.

А так, как будто между двумя людьми осталось слишком много несказанного и они на время решили перевести это в дыхание, в тепло, в прикосновение.

Когда Зоря отстранилась, она всё ещё держала пальцы у него на груди.

Голова у неё слегка кружилась. Яр прислонился лбом к её лбу и несколько секунд просто дышал рядом. Из-за печи донёсся очень тихий, почти целомудренный голос Кузьмы:

— Я выйду в сени. Очень ненадолго. Не потому что невыносимо любопытен. А потому что деликатен сверх всякой меры.

Ни Зоря, ни Яр не успели ничего сказать, потому что домовой уже мягко, на удивление неслышно, юркнул за дверь, аккуратно прикрыв её за собой.

Зоря всё-таки не удержалась и тихо фыркнула. Яр тоже усмехнулся — едва заметно.

Но улыбка быстро сошла с его лица. Он снова посмотрел на неё серьёзно.

— До заката осталось мало.

— Я знаю.

— Тогда давай закончим сборы.

Она кивнула, хотя подниматься не хотелось. Совсем.

Потому что на это короткое мгновение изба снова стала просто домом. Тёплым. Живым. Их.

И выходить из этого к ночи, к иве, к реке и к мёртвому имени казалось почти насилием над самим воздухом.

Но они всё равно встали. Потому что иначе нельзя.

К закату деревня словно выдохлась от собственного страха.

День тянулся долго, вязко, и чем ниже опускалось солнце, тем тише становились улицы. Люди делали всё, что велела Зоря: сыпали соль у порогов, прибивали железо над воротами, вешали в хлевах полынь, держали детей в домах и старались не смотреть в сторону реки дольше, чем нужно. Но это была не та обычная деревенская занятость, что держит мир на месте. Всё делалось как перед бурей, когда человек понимает, что ставни и верёвки — слабая защита от настоящего удара, и всё же завязывает их крепче, потому что руки должны быть чем-то заняты.