Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 144 – Наталья Шапа

Когда начало темнеть, в Зорином доме уже всё было готово.

На столе лежало белое полотно, сложенное ровно и чисто. Рядом — свечи, соль, нож Матвея, Марьин гребень, кусок хлеба, узелок с домашним углём и живая свеча, зажжённая от печного огня. Рубаха Мирона была свёрнута отдельно — как память о той крови, которая уже успела связать живых с этой бедой. Воздух в избе пах воском, золой, полынью и чем-то ещё, очень тихим и почти праздничным, как пахнет дом перед дорогой или важным обрядом. Это было странное ощущение: будто они собираются не на битву, а на встречу, которую слишком долго откладывали.

Кузьма в этот раз не шутил почти совсем. Он только несколько раз пробормотал, что ему решительно не нравится любая ночь, в которой хозяйка уносит из дома живой огонь, и ещё раз проверил, на месте ли соль под порогом. Потом долго стоял у печи, прижав лапки к груди, и наконец сказал Зоре так серьёзно, как говорил очень редко:

— Дом тебя узнает, даже если вернёшься не совсем собой. Но ты всё равно не затягивай.

Она посмотрела на него и молча кивнула.

Слова были простые, но отозвались внутри очень глубоко.

Перед самым выходом Яр помог ей накинуть плащ. Его руки задержались на её плечах всего на миг, поправляя ткань, но и этого короткого касания оказалось достаточно, чтобы Зоря на секунду прикрыла глаза. За последние сутки она слишком привыкла чувствовать его рядом. И теперь каждая мелочь, каждая случайная близость почему-то казалась важнее, чем должна была.

Они вышли в сумерки.

Небо над деревней уже стало густо-синим, но на западе ещё тлела узкая полоса света. Воздух был холоднее, чем днём, и пах рекой, дымом и поздней травой. Люди шли к старой иве молча, с оглядкой, кто по двое, кто целыми семьями, кто с зажжённой свечой в ладони, прикрывая пламя от ветра. Издалека это выглядело почти как крестный ход, если бы в нём было меньше уверенности и больше стыда.

Зоря и Яр шли впереди. За ними — староста, Матвей, Марфа и ещё несколько человек с полотном, железом и лопатами, если вдруг понадобится тревожить землю. Никто не говорил громко. Даже самые разговорчивые бабы теперь только шептали друг другу что-то невнятное и быстро замолкали.

Старая ива стояла у самого омута, как стояла, наверное, всегда. Огромная, перекошенная, с длинными ветвями, почти достающими до воды. В сумерках она казалась не деревом, а чем-то древним и живым, что просто давно разучилось ходить. Под ней воздух был холоднее, чем на тропе. Река у берега лежала темнее ночи, и на её поверхности почти не было движения, только иногда круги расходились сами собой, без ветра.

Когда люди начали останавливаться полукругом, Зоря почувствовала, как в ладони похолодел Марьин гребень. Не сильно. Но ясно.

Она вышла вперёд и остановилась прямо перед ивой. Земля здесь была сырой. Под ногами чавкало. От воды тянуло тем самым запахом, который она уже слишком хорошо знала: ил, холод, что-то старое и голодное под тонким лицом реки.

Яр встал чуть позади и справа от неё.

— Я рядом, — сказал он тихо.

Она кивнула, не глядя. Если бы посмотрела, могла бы слишком надолго задержать взгляд.

Люди за их спинами переминались, шуршали одеждой, кашляли, крестились. Напряжение росло медленно, как туман над водой.

Зоря повернулась к ним.