Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 139 – Наталья Шапа

— Не все, — тихо возразила какая-то женщина.

Марфа обернулась к ней резко.

— Не все, да. Но достаточно многие, чтобы её оставить одну.

Это было сказано без крика, но оттого сильнее.

В толпе кто-то заплакал — не громко, в платок. Молодая баба в синем сарафане шепнула соседке, что её мать ведь тогда тоже всё знала. Мужик у колодца зло выругался и тут же опустил голову, как будто только сейчас понял, что ругается не на старую историю, а на самого себя за то, что жил в мире, где такое возможно и удобно.

Староста стоял, как оглушённый.

— Почему... — выговорил он наконец, — почему об этом никто не сказал раньше?

Матвей усмехнулся так горько, что у Зори сжалось горло.

— Потому что я струсил. Потому что другие сделали вид, что ничего не поняли. Потому что легче было сказать “сама”, чем признать, что в деревне мужики бабу в воду живую сунули.

После этого наступила тишина уже другого рода.

Не растерянная.

Тяжёлая.

Стыдная.

Зоря дала ей повисеть. Люди должны были это почувствовать. Не просто услышать, а выдержать на себе.

Потом она заговорила снова:

— Марью не отпели как должно. Её смерть не была названа. Ей не дали ни правды, ни прощания, ни дороги. Её просто вытолкнули из жизни, а потом из памяти. И на этой дыре под рекой открылось то, что теперь лезет в ваши дворы.

Старуха с красными руками испу воздухе стоял не просто страх, а работающий страх — тот, что уже не орёт, а делает, потому что понял цену бездействия.

Только когда они свернули к своему двору, Зоря вдруг сказала:

— Если ночью пойдёт не так, ты не лезешь за мной в воду.

Яр даже не сразу ответил.

— Это очень плохая попытка.

— Я серьёзно.

— А я нет?

Она остановилась у калитки и повернулась к нему.

Лицо у него было жёсткое, но не злое. Только упрямое. Слишком упрямое.

Такое, от которого у неё внутри всегда всё начинало путаться между раздражением и чем-то гораздо более опасным.

— Яр.

— Нет, — сказал он спокойно. — Даже не трать силы.

— Если меня утянет, ты не успеешь.

— Значит, пойду раньше.

Зоря стиснула челюсть.

— Я тебя сейчас ударю.

— Знаю. Поэтому бей.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом выдохнула.

Потому что злиться было проще, чем признавать, как сильно ей сейчас нужно это его упрямое “я рядом”. И как сильно от этого становится страшнее.

Кузьма встретил их на крыльце ещё до того, как они успели войти. Вид у домового был такой, будто за время их отсутствия он успел трижды попрощаться с жизнью, дважды поругаться с печкой и один раз провести ревизию всех запасов на случай конца света.

— Ну? — спросил он без приветствия. — По лицам вижу, что хорошие новости вы опять где-то потеряли.

Зоря вошла в избу, положила завёрнутый гребень на стол и сказала:

— Сегодня ночью идём к иве.

Кузьма сел прямо там, где стоял.

— Вот и всё, — выговорил он трагически. — Кончилась моя спокойная домовая старость.

Яр тихо сказал:

— У тебя её никогда не было.

— И это самое обидное, — ответил Кузьма.

Дома было теплее, чем на улице, но это тепло не успокаивало. Оно только сильнее подчёркивало, что за стенами всё ещё держится день, ещё ходят люди, стучат калитки, лают собаки, а к ночи всё это может оборваться так резко, что потом Зоря будет помнить каждый обычный звук как последнюю роскошь.

Она сняла платок, положила его на лавку и сразу подошла к столу. На досках уже лежал Марьин гребень, завёрнутый в ткань, и от одного взгляда на этот маленький свёрток внутри опять поднималась тяжесть. Не страх. Не жалость даже. Что-то более сложное — злое сострадание, если такое вообще бывает. Мысль о том, как легко живую женщину сначала ломают, потом делают виноватой, потом хоронят без имени, а потом ещё боятся её возвращения, как будто она и в смерти обязана быть удобной.