Книга Любимая женщина офицера, страница 63 – Ира Орлова

Эту фразу про чашу я ведь говорила Егору там, у колонки... Она слышала. Конечно же, эта старая лиса всё прекрасно слышала через приоткрытое кухонное окно.

— Иногда, конечно, её действительно не склеить, как ни старайся, тут ты права, – неожиданно соглашается бабушка, и я уже готова облегченно, победно выдохнуть, думая, что спор окончен. Но она выдерживает гроссмейстерскую паузу и неторопливо добавляет, добивая меня окончательно: – А иногда, внучка, эту чашу никто на самом деле и не бил. Просто люди по глупости своей, по гордости слепой решили, будто она разбилась, испугались осколков мнимых и сами же её на помойку выбросили. Хорошую-то вещь.

После этих слов она поднимается из-за стола так спокойно и обыденно, будто мы обсуждали погоду на завтра. Спокойно собирает большую деревянную доску, сплошь уставленную ровными рядами пельменей, и не спеша направляется к старой морозилке в сенях.

А я так и остаюсь сидеть в одиночестве. Неподвижно, сжимая в закоченевших пальцах маленький, подсохший кусочек сырого теста.

А что, если моя бабушка сейчас права?

Именно эта лишающая покоя мысль потом еще очень и очень долго, до самого серого рассвета, не дает мне сомкнуть глаз.

Осень в этом году выдалась пугающе ранней, сырой и пронзительно унылой.

Я неторопливо возвращалась домой после тяжелой дневной смены в местной поликлинике, куда устроилась работать.

День выдался не просто тяжелым, он буквально выжал из меня последние соки.

Обычный, серый, беспросветный вторник. А ведь если вдуматься, именно о такой тихой, предсказуемой жизни я когда-то так отчаянно мечтала, умирая от страха в госпитальных коридорах.

Мне хотелось именно этого. Спокойствия, настоящей, приземленной реальности. Без оглушительных взрывов, ломающих судьбы.

Я уже привычно сворачиваю с разбитой грунтовки к нашему дому, когда мое зрение отчетливо выхватывает знакомую фигуру прямо возле деревянной калитки.

Хмурый и сосредоточенный. Егор стоит, засунув руки в карманы своей темной куртки, прислонившись спиной к штакетнику, и неотрывно смотрит на меня.

Он мгновенно отталкивается от забора и уверенным, размашистым шагом идет мне навстречу. Серьезный.

И родной… Господи, до какой же безумной, невыносимой боли в груди родной, словно и не было разлуки.

Несколько бесконечных секунд мы просто молча стоим посреди улицы и смотрим друг другу прямо в глаза, пытаясь отыскать там ответы на все невысказанные вопросы.

Потом он неожиданно, шумно выдыхает скопившийся в легких воздух, словно дошел до своего абсолютного предела.

— Я больше не могу ждать, – хрипло произносит Егор. – Не могу больше, понимаешь?

Он проводит ладонью по своему лицу.

— Сердце не на месте. Тебе же помощь нужна. Скучаю по тебе. Короче, покоя мне нет... Хреново мне без тебя, Надь. Просто до чертиков хреново, жить не хочется.

Господи… Вот ведь военный человек до мозга костей. Даже в любви объясняется рублено, прямо в лоб, без сантиментов, но с такой искренностью, которая обезоруживает.

Я невольно опускаю глаза вниз, на свои потрепанные туфли, потому что чувствую, как мои упрямые губы против воли уже начинают предательски и глупо расползаться в робкой улыбке.

Хватит с нас двоих страданий и потерь.

Облегченно вздыхаю, поднимаю на него взгляд и негромко говорю: