Книга Любимая женщина офицера, страница 62 – Ира Орлова

— Ну спасибо на добром слове, утешила.

— Не язви мне тут, – она слегка, по-родственному толкает меня локтем в бок, призывая к порядку, а потом вдруг убавляет голос и говорит совсем тихо, почти интимно: – Мужик, Надька, он ведь не тот, который в своей жизни никогда ошибок не совершает. Таких безгрешных только на иконах малюют, да и то не всегда.

Я поднимаю на неё свой растерянный взгляд:

— А тот, у которого хватает мужества и духу свои собственные ошибки исправить, чего бы ему это ни стоило. Который не бросает всё на полпути, а прет напролом, чтобы вернуть свое.

На нашей маленькой кухне мгновенно становится тихо.

— Я ведь жизнь прожила длинную, – бабушка вдруг замирает, уставившись куда-то поверх моей головы, в темное оконное стекло, словно прямо сейчас видела там что-то свое, очень давнее, глубоко личное и не до конца зажившее. – Очень длинную и страшную жизнь прожила, войну видела, голод. И знаешь, сколько я за свой век дураков да подлецов перевидала? Очень много, – горько усмехается она, качая головой. – Одни вон гуляли безбожно по девкам, глаз не стыдясь. Другие пили беспробудно, пока человеческий облик не теряли. Третьи руки распускали на жен да детей от бессилия своего. Четвертые семьи бросали в самый тяжелый час, трусливо поджав хвосты. А пятые… пятые только соловьями петь умели да золотые горы обещать, а как до дела доходило, то в кусты.

Я слушаю её и невольно, против своей воли, начинаю мысленно примерять эти категории к Егору. И с каждым пунктом понимаю: нет. Это всё вообще не про него. Совсем не про моего Горина. Он другой.

— А этот твой… солдатик… – бабушка на секунду умолкает, словно подбирая слова. – Воевал, как положено мужчине. Кровь проливал там, на передовой, в госпитале за жизнь боролся. Из такой ямы выкарабкался, откуда не возвращаются. Вернулся сюда, в тыл, а тут его в оборот взяли. Но он ведь не сломался, Надька. Он искал тебя, зубами за тебя цеплялся, бился против этой грязи.

Я угрюмо молчу.

— И ведь до сих пор, он на тебя у этой колонки смотрел так, будто кроме тебя, во всем этом огромном мире больше вообще ни единой живой души нет. Будто ты его единственная икона.

Господи… Ну зачем, зачем она говорит мне всё это прямо сейчас, когда мне и так нечем дышать от осознания масштаба нашей общей катастрофы?

— Ба… ну пожалуйста, перестань, мне больно это слушать.

— Нет, теперь ты меня не перебивай, дай досказать, – теперь уже она жестко не дает мне вставить ни единого слова, пресекая любую попытку защититься. – Ты сейчас сидишь тут и только свою уязвленную девичью обиду слушаешь. Каждую секунду её баюкаешь, как ребеночка. И я тебя, поверь мне, очень хорошо понимаю, сама молодой была, сама рыдала от ревности. Но знаешь, что твоя обида с тобой сейчас делает?

— Что?

— Она тебе на ухо шепчет только одну половину правды, самую удобную для тебя.

Я невольно хмурюсь.

— В каком это смысле, половину правды? Не понимаю я твоих загадок.

— А в таком. Ты сейчас сидишь и до мелких подробностей вспоминаешь только то, как тебе плохо, одиноко и больно было все эти месяцы. Каждую свою слезинку сосчитала. А ты попробуй, хоть раз вместо этого вспомнить, сколько у вас хорошего, чистого и настоящего было. Разбитую чашу, говоришь мне тут, не склеить больше? – негромко, с легкой ехидцей переспрашивает она.