Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 56 – Ира Орлова

В воздухе повисает тишина.

— Да не за что, Алиска, — спокойно подытоживает Света. — Что ты думаешь, остальные женщины все только кутили и косячили? Посмотри вокруг, предают хороших, порядочных, умных баб. Которые мастерицы на все руки. За таких бы мужикам держаться руками и ногами, а они… — её губа начинает дрожать, и она отворачивается к окну, чтобы я не видела её глаз. — Реально, как дети малые. За фантиками, развлечениями бегут. А как хвосты прижмет, все разом осознают. Всем обратно надо. Выжгут все в душе, наплюют там и «прими меня, я всё осознал». А кто мне здоровье, слёзы мои и гордость вернёт? Кто позаботится обо мне? Будет переживать за меня? За то, как я в подушку рыдала, как душу на части рвала себе? Пока он радостно предавал, а я слезы лила и всему миру было на это плевать…

Света замолкает, и я вижу слезы в её глазах. Она не плачет, но они стоят там, как два маленьких озерца, в которых отражается вся боль её собственной жизни. Боль, которую она, как и я, несла в себе долгие годы.

Я тянусь к блоку, кинутому наспех на край стола, щёлкаю резинкой, чтобы разошлась, и вытаскиваю лист. Шероховатый, он приятно холодит пальцы. Света молча пододвигает ко мне коробочку с углём и лайнер.

Мы обе знаем: сейчас лучше не говорить. Не время для слов. Время для тишины и какого-то другого, невербального диалога, где можно выразить всё, что не сможешь проговорить.

Первым делом провожу горизонт — тонко, почти прозрачной линией. Я хочу, чтобы небо было большим, чтобы воздух был глубоким, чтобы было где дышать. Это не просто рисунок, это попытка вдохнуть полной грудью, освободиться от гнетущего чувства, что всё пространство занято болью.

Под ним поле. Короткие резкие штрихи углём, лёгкие растирки подушечкой пальца. Ромашки вырастают пятнами. Не каждая по отдельности, а как масса, как шум. Где-то белее, где-то гуще тень, на ветру они будто наклоняются в одну сторону. Я чувствую, как мои пальцы растирают уголь, и это ощущение земли, травы, чего-то живого, становится почти осязаемым.

Силуэт рисую сразу, без ластика. Девушка со спины — одна линия спины, другая — плечо, и мягкий провис тонкого сарафана. Ничего лишнего: ни лица, ни складок. Ничего, что могло бы отвлечь от главного: от хрупкости момента. Только ветер в волосах. Несколько чёрных «летящих» штрихов от виска к шее. Это не мои волосы, но я чувствую этот ветер, чувствую, как он треплет пряди, как будто уносит все лишние мысли.

Память сама отдаёт оттенок: когда-то у меня был именно такой розовый, почти невесомый. Я не ищу совпадений, рука просто помнит, как ложится линия. Я не думаю о том, что было и что будет. Я просто рисую.

Света смотрит, не отрываясь, как будто сама проходит через этот процесс вместе со мной.

Я добавляю тонкую полоску дороги вдали — графитовой тенью, едва намёком, как шрам в траве. Это не автотрасса, не конкретика, просто знак. Чужая траектория, что режет поле пополам, как чужая жизнь, которая вдруг вклинилась в твою, разделив её на «до» и «после». Дорога уходит куда-то в бесконечность, и я не хочу знать, куда.

У кромки ромашек ставлю короткий тёмный штрих — перевёрнутый бумажный кораблик. И сама едва улыбаюсь: смешно, как быстро всплывают детали. Это го предложение. Предложение, которое теперь выглядит так же нелепо и бесполезно, как перевёрнутый кораблик на суше. Здесь это просто пятно, если не знать. Но мы-то с ним знаем.