Книга Следователь по особо важным… телам. 18+, страница 94 – Игорь Некрасов

— Я музыкальный педагог. Преподаю уже почти тридцать лет.

Я обвёл взглядом зал: старое пианино у окна, стопка нотных тетрадей на подставке, раскрытые ноты на пюпитре. Всё вставало на свои места. Эта квартира, этот воздух, эта женщина с аристократичной осанкой и усталыми глазами — всё говорило о том, что здесь живёт музыка.

— Я так и подумал, когда только зашел к вам, — сказал я негромко с легкой улыбкой на лице. — У вас здесь очень… спокойно.

— Спасибо, — она тоже чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, но искренней. — Это моя отдушина. И моя работа. Ученики иногда приходят ко мне. Вон, видите ноты? Это мы сейчас с одной девочкой проходим Ноктюрн ми-бемоль мажор Фридерика Шопена.

Я кивнул и снова опустил взгляд в блокнот, после чего спросил:

— А Ника? Она училась музыке?

Я поднял взгляд и увидел, как Элеонора Сергеевна вздохнула — мягко, но с какой-то давней, уже пережитой грустью.

— Училась… но бросила лет в тринадцать, кажется. Сказала, что это не её, а я не настаивала. Знаете, когда преподаёшь тридцать лет, то понимаешь: невозможно научить любить музыку. Она либо есть в человеке, либо нет. У Ники был слух, были способности, но не было… искры. Она хотела чего-то другого.

Я сделал пару пометок и потом спросил:

— А ваш бывший муж, Александр Тимурович, говорил, что у Ники не было профильного образования по психологии. Она где-то училась?

Элеонора Сергеевна чуть нахмурилась — не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, — но ответила:

— Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

— Понятно, — ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: — Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле — не защитно, а скорее собираясь с мыслями, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

— Женя? — переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. — Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

— Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил: