Книга Следователь по особо важным… телам. 18+, страница 97 – Игорь Некрасов

Я усмехнулся — не зло, а скорее задумчиво — и чуть склонил голову набок.

— Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания — это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд — спокойно, без вызова, — и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась — уголками губ, едва заметно.

— Вы правда хотите это услышать? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», — но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым — не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

— Понимаете, Илья… — начала она, и её голос стал мягче, интимнее. — Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти — медленно, задумчиво — и продолжила:

— Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии — только спокойная, почти клиническая честность.

— Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину — никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.

Я слушал, не перебивая, но внутри уже всё закипало. Не от злости — от нетерпения. Она снова уходила в дебри, говорила красиво, складно, но всё вокруг да около, и я, сам того не ожидая от себя, выдал:

— И… вы ему изменили?

Элеонора Сергеевна чуть улыбнулась — и на её щеках проступил лёгкий, почти девичий румянец. Она не отшатнулась, не оскорбилась, только покачала головой и, поправив прядь волос, упавшую на висок, ответила вполголоса:

— Я бы так не сказала, я просто решила попробовать что-то новое. Ощутить, что ты ещё живая, и ощутить, что на тебя смотрят не как на жену и мать, а как на желанную женщину. — она посмотрела на меня — внимательно, изучающе, — и уголки её губ дрогнули. — Осуждаете меня?

— Нет, — ответил я. — Всякое бывает. Я просто хотел узнать причины. — я выдержал паузу. — А скажите, Ника… она знала о причине развода?

Элеонора Сергеевна еще ближе наклонилась ко мне через стол, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Словно я спросил очевидную глупость.

— Разве такое говорят детям? — спросила она почти шёпотом.