Книга Следователь по особо важным… телам. 18+, страница 92 – Игорь Некрасов

На вид ей больше сорока пяти, но выглядела она на свой возраст достойно — не молодилась, не пряталась за косметикой, а носила свои годы с тем спокойным достоинством, которое даётся только пережитым.

Лицо овальное, с тонкими, благородными чертами — такие раньше называли «породистыми». Те самые зелёные глаза, что я уже видел у её дочери на фотографии, но здесь они были другими — не яркими, не горящими, а будто приглушёнными временем.

В них стояла грусть — глубокая, застарелая, перемешанная с мудростью и той вечной тревогой, какая бывает у матерей, которые слишком много волновались за своих детей. Под глазами — тонкая сеточка морщин, лёгкая, как паутинка. Губы — тонкие, бледные, без помады. Она не красилась и явно не нуждалась в этом.

Волосы — русые с рыжиной, мягкие, вьющиеся, сейчас тронутые благородной сединой, которую она не закрашивала, — были подстрижены в аккуратное каре до подбородка. Они обрамляли лицо мягкими волнами, и в закатном свете, лившемся из окна лестничной клетки, седина отливала серебром.

Одета она была в тёмно-бордовую блузу из тонкого шёлка, которая мягко облегала грудь и заправлялась в чёрную юбку чуть выше колена. Юбка сидела точно по фигуре, подчёркивая всё ещё стройные бёдра и тонкую талию. Никакой вычурности, но каждая деталь говорила о вкусе — сдержанном, взрослом, женственном.

Она явно собиралась куда-то, когда я позвонил. Или просто не могла позволить себе выглядеть плохо, даже когда мир рушился.

— Здравствуйте, — произнесла она, отступая вглубь коридора. Голос звучал глухо, но ровно. — Проходите.

— Здравствуйте, — ответил я, переступая порог.

В прихожей пахло старым деревом и чем-то цветочным — не приторным, а лёгким, едва уловимым, как духи, которыми пользуются давно и которые уже стали частью дома.

Я снял ботинки, поставил их аккуратно у входа, и она, закрыв за мной дверь, провела меня вглубь квартиры.

Зал оказался просторным и светлым. Высокие потолки, большие окна, в которых догорал предвечерний свет. Всё здесь дышало старой, немного консервативной элегантностью — без показной роскоши, но с тем вкусом, который не покупается в мебельных салонах.

На стенах — несколько картин в тонких рамах: пейзажи, полевые цветы, что-то акварельное, нежное. Но главное в этой комнате была не мебель и не картины. Главное стояло у окна — чёрное, лакированное, занимавшее почти четверть зала пианино.

Не кабинетный рояль, а роскошное на вид, хоть и старое, с чуть пожелтевшими клавишами, но явно настроенное и любимое пианино. На пюпитре лежали раскрытые ноты, на крышке — маленькая фарфоровая вазочка с засушенными цветами. Рядом, на подставке, — стопка нотных тетрадей, перетянутых резинкой.

И повсюду — цветы. Не срезанные, а живые, в горшках. Они стояли везде, где хватало света, и от этого комната казалась не просто жилой, а обитаемой — по-настоящему и с душой.

— Присаживайтесь, — сказала Элеонора Сергеевна, указывая на небольшой круглый стол у окна. — Сделать вам что-нибудь? Чай? Кофе?

— Если можно, воды, — ответил я, садясь на стул с высокой резной спинкой. — В горле пересохло от жары.

Она кивнула, развернулась и вышла из комнаты — легко, почти бесшумно, и я остался один.

В зале было тихо. Только часы на стене мерно отстукивали секунды да где-то за окном, во дворе, детский голос что-то кричал и тут же затихал.