Книга Буря на горизонте, страница 247 – Анна Сешт

— Ты говоришь, что посвящение многое дало тебе.

— Безусловно, господин мой. Владыка Каэмит расширяет пределы восприятия, возносит над прежними горизонтами, хоть опыт познания и… болезнен. Но жрецам ли бояться Знания? Мне сложно представить мир, в котором и вовсе не будет места проявлению этих энергий. Я бы сказал, что соприкосновение с этими тайнами необходимо каждому в той или иной степени.

Дипломат окинул его долгим взглядом и неспешно кивнул.

— Я услышал тебя. Что ж, к добру или к худу вернулось в народ это знание, покажет история. Но дело в том, что история имеет свойство повторяться. И потому я не склонен ожидать блага от тех, от кого отказался один из моих предков, – по причинам более чем весомым и разумным.

Обвинение не было высказано открыто, но Перкау и без того понимал, что Боги неспроста предупреждали его, неспроста велели всё это время скрывать Хэфера. Оправдываться бальзамировщику было не в чем – ни за преступления, совершённые последователями культа Сатеха, ни за смутные тени истории. То, к чему апеллировал Великий Управитель, превосходило его знания, восходило к борьбе Сил и идеологий, в которой он понимал меньше, чем хотел бы… В молчании жрец ждал.

— Я желаю услышать о твоём знакомстве с наследником трона, – проговорил наконец старший царевич, и взгляд его смягчился. – Неважно, что ты рассказывал кому прежде. Мне поведай с самого начала, не упуская ни единой детали.

Перкау казалось, что сложнее, чем держать ответ перед самим Владыкой, быть ничего не может. Но теперь, когда он стоял перед тайным врагом царевича, знавшим слишком много, он понимал, что это было ничуть не легче. Они обсуждали детали, возвращались к каким-то кажущимся несущественными мелочам. Жрец словно шёл в полной темноте по переходам незнакомого храма, не зная, чего именно от него ожидают. Он старался говорить правду – ту, что, по его мнению, не навредила бы Хэферу, – поскольку знал, что если Великий Управитель учует его ложь, то сам он ненароком выдаст себя. Притом он знал, что должен был скрывать, и тревога сковывала его каждый раз, когда в ходе разговора они подходили слишком близко к запретному. Это наверняка не укрылось от старшего царевича, а истолковать волнение пленника он мог по-своему.

На следующий день высокопоставленный гость снова вернулся, и снова задавал вопросы – о Хэфере, больше не касаясь культа Сатеха. Не раз и не два проскальзывал в беседе вопрос, что знал Перкау о возможном местоположении наследника, но жрец действительно знал об этом не больше, чем сказал: Хэфер Эмхет стремился добраться до Императора во что бы то ни стало.

Зашла речь и о Павахе, посещавшем храм. Старший царевич даже поблагодарил Перкау за предусмотрительность. Неизвестно, чем всё обернулось бы, узнай Павах, что Хэфер жив, и что держат его именно в этом храме, под защитой всего нескольких бальзамировщиков.

— Как ты догадался, что он предатель? – спросил Великий Управитель. – Он ведь прибыл с печатью Владыки, в сопровождении имперских солдат.

Из каких соображений Владыка послал в храм именно Паваха, Перкау не знал, а спрашивать было неуместно. Он удовлетворился лишь краткой оговоркой дипломата о том, что вина Паваха в итоге была раскрыта и доказана.

— Мне не пришлось гадать, мой господин, – ответил бальзамировщик. – Царевич сам сказал мне, что единственный, кто был ему верен, погиб рядом с ним. Тело этого верного мы на тот момент уже готовили к погребению. Стало быть, второй телохранитель – тот, что вернулся, – и был предателем. После господин мой Хэфер Эмхет подтвердил это, и вместе мы составили послание… предупреждение для Владыки.