Книга На червленом поле, страница 82 – Мария Воробьи

Он шел вперед, к статуе Мадонны, и проклятый золотой браслет на ее мраморной руке так и горел, так и пылал, и слепил его виновные глаза.

Хуан прошел вперед и оказался прямо перед статуей. Он думал: «Нельзя смотреть ей в глаза, нельзя смотреть на ее лицо – тогда я не смогу сделать то, за чем пришел. Это просто кусок дерева, просто кусок дерева, из которого плотник вырезал изображение, он сквернословил, наверно, пока резал. А потом художник красил и ругался – ругался, что краска плохо ложится на поверхность. Это просто дерево, просто дерево!»

И так, уговаривая себя, он поднял руку и сдернул с деревянной руки Мадонны браслет. Потом он бросился к выходу – браслет жег его окаянную руку, и он на бегу засунул его в суму.

Он поскользнулся на гладком полу и чуть не упал. Из последних сил ухватился за ручку двери – и, почти против воли, обернулся.

Мадонна стояла в облаке лунного света, такая же прекрасная и холодная, как и всегда.

Хуан выбежал из церкви.

Он криком позвал своих людей, и они окружили его, аккуратно закрыли дверь церкви, повели обратно через тайный проход, подсадили на коня. Самого Хуана трясло, и зубы его стучали, словно он замерз и никак не мог согреться.

Он следовал за ними и подчинялся их командам, но сам словно утратил волю. Им удалось вернуться скрытно на корабль, и там Хуан неуверенной походкой, будто пьяный, вернулся к себе в каюту.

Наутро он не смог встать с койки.

Его знобило, и лихорадило, и рвало, и команда с удивлением, испуганно, подумала, что это, быть может, и правда горячка, потому что все указывало на это. Переговорив друг с другом, они решили, что Хуан, должно быть, был болен и предчувствовал свою болезнь, потому и отдал приказ о карантине. Хотя болезни вроде бы неоткуда было взяться в открытом море.

Матросы ухаживали за ним, и скоро он пошел на поправку, и выздоровел, но только стал тих и задумчив, и боялся теперь темноты: по его приказу привозили сотни толстых монастырских свечей, и всю ночь он сидел в их окружении, чтобы было видно, как днем.

Миновал последний день карантина, и корабль зашел в порт. Город, украшенный флагами, встречал своего герцога. У трапа ждали его сановники и офицеры, но жены не было. Хуан лишь осведомился о здравии донны Марии Энрикес и их детей, Хуана-младшего и Изабеллы, на что получил ответ о том, что все трое здоровы и готовятся встречать его в герцогском дворце, хоть это и против обычаев.

Хуан был со всеми любезным и ровным, разве что только немного нервным, что списывалось на недавнюю болезнь.

Они прибыли во дворец, где его встречала Мария Энрикес, сверкающая своими темными глазами. Она приветствовала его поклоном, согласно этикету, и Хуан вдруг поразился, как сильно она постарела за те несколько лет, что он ее не видел: в ее прическе было уже много седых прядей, и она их демонстративно не скрывала. Но теперь Хуан мог выдержать ее тяжелый взгляд.

Все формальности были соблюдены, просящим было назначено на завтра, многие встречи обещаны, мелкие проблемы решены, а крупные – отложены, и Хуан остался с Марией Энрикес наедине.

Он поманил ее за собой, и они вошли в небольшую гостиную. Тогда он повернулся к ней, и нашарил в сумке браслет, и вытащил его.