Книга На червленом поле, страница 79 – Мария Воробьи

— Ты увезешь меня отсюда?

— Да, мы поплывем на корабле и прибудем в герцогство Скуиллаче, что на юге Италии. Тебе там понравится. Погода похожа на здешнюю, только чуть сырее.

— Я не верю. Таких добрых людей не бывает.

— Да разве я добрый! – засмеялся Джоффре. – Я совершенно обычный.

Как будто именно этот смех убедил ее.

— Тогда слушай. Она его укусила, – сказала черная фигура, – и он поймал ее, и посадил в стеклянную банку, и стал кормить своей кровью. Наконец она выросла, выросла большая. Я тоже, на беду себе, выросла. Она умерла, а я осталась жива – на беду, на беду себе. Он велел закопать ее, но я разрыла ту яму и вытащила ее. Потом я надела ее шкуру, и это помогло, спрятало меня.

Джоффре открыл было рот, но Мария де Мила быстро задвигалась и сказала:

— Не говори отцу, не говори сейчас. Пусть нас обвенчают, а потом ты скажешь, чья шкура на мне. Но я уже буду твоей женой, и никто не разлучит нас. Обещай мне!

— Я обещаю.

— Ты не боишься, что я тебя обману?

Джоффре покачал головой:

— Ты очень страдала, бедная, я слышу это теперь. А что до любви – тут я холоден. У меня была жена – взрыв вулкана, лесной пожар. Я не был с ней счастлив. Но с тобой, может быть, смогу.

— Я очень красивая на самом деле. У меня длинные пепельные косы и зеленые глаза. Я понравлюсь тебе. Я всем нравилась – на беду, на беду себе. А ты не обманешь меня?

— Я не обману тебя, – сказал Джоффре. – Я вырос в такой семье, где все лгут, а сам не научился. Не бойся.

Некоторое время фигура сидела молча, ничего не говоря. Потом бесшумно растворилась за окном, взмахнув большими крылами.

Наутро Джоффре сказал, что готов завтра же жениться на графской дочери Марии де Мила, пусть она и останется чудовищем. Приданое было согласовано и подготовлено заранее, и их обвенчали спешно и тихо, прямо в домовой церкви графского дома.

И лишь когда стихли последние звуки молитв, Джоффре, глядя на свою жену, похожую на чудовище, сказал:

— Блоха. Это блошиная шкура.

Что-то заскрипело, зашумело, затрещало, и из серой шкуры вышагнула вдруг прекрасная девушка с пронзительными зелеными глазами, в дырявой полуистлевшей рубахе. Джоффре сделал шаг к ней и, сняв плащ со своих плеч, укутал ее, внимательно вглядываясь в нее. Косы и правда были пепельные, только свалявшиеся.

Он сказал ей тихо, на ухо:

— А шкуру мы сожжем.

— Возьмем ее с собой! – попросила она. – Возьмем с собой, а сожжем в Гандии – перед тем как взойти на корабль. Пожалуйста, давай не будем здесь задерживаться. Пусть служанки меня оденут, и отправимся к побережью, не будем здесь ночевать.

На отца она не смотрела. Он тоже не смотрел. Никак не протестовал, когда они прощались и отбывали. К обеду были в Гандии, где Мария Энрикес, всплеснув руками, обхаживала Марию де Мила: велела готовить ей ванну, чесать косы, сжечь рубаху, выдать новую. Молодого мужа, Джоффре, оттеснили за пределы женского царства.

Он подчинился. Ему казалось, что к некоторым вещам приглядываться не надо. Что жена не будет рада, если он приглядится.

Вечером, к ужину, Мария де Мила вышла с уложенными косами, в красивом зеленом платье и вела разговор так учтиво и умело, что очаровала всех.

Вечером их проводили на ложе.

Упоенный и счастливый, Джоффре проснулся на рассвете, но молодой жены не было рядом. Он не успел толком испугаться, как послышался шорох, и огромная блоха влетела в комнату через раскрытое окно. Из блошиной шкуры вышагнула его жена и сказала, улыбаясь: